Страница 4 из 6
Со своим появлением христианский опыт не противостоит греческой концепции логоса и истины a-letheia, не устраняет ее, но дополняет и делает ее целостной ("исполняет"). Этот опыт приходит, чтобы в нем раскрылось, что логос действительно есть истинно сущее, а не та внешняя и недоступная для понимания необходимость, которая управляет миром. Этот опыт - раскрытие (а-letheia) образа существования Бога, то есть образа любви.
Бог троичен, и это означает, что Его бытие выражается логосным образом, то есть это бытие трех Ипостасей как общения в любви. Никакая логическая необходимость не предшествует "сущности" или "природе" Бога и не обусловливает ее. Бог Сам свободно определяет логос Своего бытия, которое есть любовь. Он существует потому, что любит. Он есть "Отец" бытия и жизни, поскольку "вне-временно и в любви" [8] рождает "Сына" и изводит "Духа", Он свободно раскрывает Свое бытие как общение жаждущих любви и пребывающих в ней (loving erotic communion) [9]. Он есть "подлинный эрос", "полный эрос" [10]. Троичность Бога - это торжество свободы над всякой необходимостью.
Церковь не стала составлять свое богословие из абстрактных силлогизмов, но положилась на опыт мирового логоса и на Божественный Логос, вошедший в человеческую историю. Логос Сын Божий, будучи личностным откровением (a-letheia) Бога, творит мир от "избытка жаждущей любить (эросной) благости" [11], ощутимой в логосе мудрости и красоты творения. Потом Он вмешивается в историю, восстанавливая человеческую природу в Иисусе Христе. Для церковного опыта именно Воплощенный Логос есть начало откровения. Это значит, что свободный от всякой необходимости образ божественного бытия может быть раскрыт и в тварном человеке. Это значит, что в своей сотворенной, личной ипостаси, человек, созданный по образу Божию, также может существовать не по образу своего естества, но по образу любви. Человек может существовать не как индивидуум согласно законам своей природы, но как личность, свободная от условностей природы: временности, тленности, смерти.
В западной средневековой мысли понимание и возможности рацио отличаются от греческого философского и церковного понимания логоса. Из функций логоса исключается динамика отношения, а значение логоса сводится исключительно к интеллектуальной способности природного индивида (facultas rationis человека). Познание не рассматривается как опыт общения и отношения, а истина ограничивается индивидуальным пониманием, соответствием мысли и ее предмета (veritas est adaequatio rei et intellectus).
Для рацио, в итоге, не существует экзистенциальной реальности личности, "вместо Другого" [12], то есть экзистенциальной инаковости, которая естественно осуществляется в свободном вожделенном (эросном) самопревосхождении и самоотдаче, рацио порождает логический субъект. На рацио основаны индивидуалистическая антропология и рационалистическая теория познания, которые затем были систематизированы в схоластике, а позднее у Декарта. Западное богословие стремилось стать позитивной наукой [13], доказать существование Бога рациональными аргументами и навязать использование своей этики. Так оно превратило Бога в мертвое понятие (blosser Begriff [14]), приготавливая путь для метафизического нигилизма. А метафизическая этика с ее юридически-нормативным характером в сознании западного человека отождествила христианство с невыносимым гнетом вины, поэтому исторический материализм мог показаться освободителем, утверждая лишь светскую этику.
Почему христианское богословие Запада скользило к рационализму и индивидуализму, которые глубоко чужды Евангелию и опыту Церкви? Без сомнения, удобным поводом для этого послужила его приверженность к упрощениям и моралистическому законничеству Августина. Более глубокой причиной была культурная недоразвитость, которая всегда ставит на первый план свою инстинктивную психологическую потребность поддержать и обезопасить индивидуума "неопровержимыми" убеждениями и документированной моралью.
Эта недоразвитость средневекового Запада обратила опыт Церкви в идеологию, в аксиоматические принципы (regulae, axiomata, principia), "убеждения", которые в качестве успокоительного средства постигал своим разумом и полагал в основу личной веры сомневающийся индивидуум. Те же сомнения недоразвитости заменили опыт отношений общения, всегда таящих риск свободы, на институциональные законные рамки индивидуальной лояльности к идеологии и нормативным принципам, зафиксированным в этическом кодексе. Саму Церковь, где сосредоточены попытки совместными усилиями утвердить, что именно не естество, а отношение должно быть положено в основу бытия, сузили к административному аппарату, который одновременно охраняет и представляет власть (auctorias) идеологических принципов и контрольных механизмов, оберегающих нормативные императивы.
Результатами метафизического осмысления рационализма и индивидуализма в Средние века стали превращение Церкви в светское государство (Ватикан) и применение идеологической властью методов, которые впервые в человеческой истории породили феномен тоталитаризма (Propaganda fidei, Inquisitio, Index Liborum Prohibitorum, узаконенное использование пыток как "метода допроса" в суде над еретиками). Антирелигиозный модернистский бунт на Западе сохранил рационалистические и индивидуалистические основы, но заменил метафизический смысл жизни натуралистически-материалистическим.
Эта идеологическая замена метафизики на чрезвычайно успешный натурализм наделила современную западную цивилизацию могучей практической плодовитостью и неудержимой динамикой глобализации. Сегодняшний посткоммунистический Запад - реальное воплощение этой неудержимой динамики.
Итак, следующие три теоретических фактора постепенно создавали предпосылки господства нигилизма и исторического материализма на современном Западе.
Во-первых, переход в области познания от логоса к рацио, от приоритета опыта отношения к приоритету индивидуального рационального представления.
Во-вторых, переход от личности к индивидууму, от построенной на общественном согласии антропологии к приоритету психологического индивидуализма и юридической, правовой оценки человеческого субъекта.
В-третьих, переход от a-letheia (истины как логосного обнаружения того, что вовлекает в отношение) к объективности убеждений, основанных на законе и практическом достоинстве, к построению культуры в целом на принципе полезности и логике прав.
III. Существуют ли в сегодняшней Европе аванпосты церковно-осмысленной жизни, способные сопротивляться автократии исторического материализма? Может ли социальное развитие таких аванпостов вести к столкновению с господствующей культурой индивидуалистических и утилитарных приоритетов?
Известно, что в так называемых православных обществах Европы на протяжении многих столетий церковная традиция придерживалось исторического курса, весьма отличного от курса западного христианства. Я имею в виду страны с большинством православного населения - Россию, Украину, Грузию, Румынию, Сербию, Болгарию и Грецию, а также численно значимые православные меньшинства в Чешской Республике, Словакии, Польше, Финляндии и Албании.
В этих странах православное христианство на протяжении веков сохраняло черты апостольской и святоотеческой традиции в непрерывном преемстве. Здесь христианская вера не породила рационализма, индивидуализма и утилитаризма. Напротив, в своих особенностях, богословии, духовной жизни и народном благочестии поместные Православные Церкви упомянутых стран сохранили приоритет опыта, а не чисто интеллектуальный подход к истине, Церковность, а не индивидуалистический характер благочестия, жажду преодоления смерти, а не психологических утешений и нравственного "совершенствования" смертной человеческой натуры. Я говорю о традиции, воплощенной не только в народном опыте, но, в той или иной степени, в искусстве, а также институционально и в умонастроениях общества.
Однако если общества, носители указанной традиции, рано или поздно поддадутся влиянию новой цивилизации, возникшей на Западе в результате забвения христианства, то их православная традиция, несомненно, также прервется. Западная цивилизация, которую безоговорочно считали лучшей, для православных народов оказалась весьма привлекательной, поэтому ее принялись адаптировать или подражать ей.
Встреча церковного православия сначала с культурами римского католицизма и протестантизма, а затем - современного исторического материализма произошла в то время, когда православные общества уже упали до уровня, если не такого же, то вполне сопоставимого с уровнем недоразвитых племен и народов на Западе каролингского периода. Греки от задунайских территорий до Египта и от Черного моря, центральных областей Малой Азии и Кипра до материковой Греции и Крита изнывали под игом турецкого варварства, доведшего порабощенные страны до крайне плачевного состояния. Что же касается тех славянских народов, которые не подпали под турецкое владычество, то они остались пришельцами для культуры прежней "Византии", не обладая значительным авторитетом активной цивилизации, достаточным для противостояния процессу озападнивания.