Страница 77 из 123
И сказал: возьми сына твоего, которого ты любишь, Исаака; и принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе» (Быт. 22:1–2). Бог даже не объявил ему горы, и умолчанием о горе поверг его в большее уныние; однако ничто не смутило Авраама, или лучше, смутило его, как имевшего человеческие чувства, но не довело до греха; он обуревался волнами, как отец, но не утопал, как любящий Бога; внутренность его горела, но вера победила. Не говори, что Авраам нисколько не страдал; представь, в каком он горел пламени, терзаясь внутренно, и посмотри на его любомудрие. Он даже и Сарре не сказал о том, опасаясь, чтобы она не воспрепятствовала совершению таинства. Если бы он сказал ей, то она, вероятно, стала бы удерживать его, и сказала бы: куда ведешь ты сына своего, которого я получила сверх чаяния, которого получила за страннолюбие, которого Бог даровал мне в глубокой старости? Куда ты ведешь его? Куда берешь его? Никто не являлся тебе: как можно, чтобы Бог явился тебе и потребовал сына, которого Он дал мне сверх чаяния? Сам даровал и Сам же отнимает? Если Он дал его для того, чтобы отнять, то лучше было бы, если бы не давал, потому что не столько тяжело — не иметь, сколько — получить и потерять.
Представь Сарру, разгорячившуюся, воспламенившуюся и растрогавшуюся по побуждению природы, утробу ее терзающуюся и сердце ее волнующееся; женщины чувствительны к этому, и чем она была нежнее и чувствительнее, тем более она стала бы возражать Аврааму, и воспрепятствовала бы жертвоприношению, и таинство не совершилось бы. Чего, в самом деле, не сделала бы Сарра, чтобы отнять сына своего? Она не могла бы допустить, чтобы сын, рожденный сверх чаяния, был умерщвлен, чтобы сын, дарованный ей в самой старости, был заклан, чтобы руки отца совершили детоубийство; не перенесла бы этого Сарра, но произвела бы великую ссору с Авраамом, а за ссорой неизбежно последовала бы какая–нибудь хитрость, а хитрость воспрепятствовала бы совершению таинства. Потому Авраам и не сказал жене, чтобы не произошло противоречия, чтобы от противоречия не дошло дело до ссоры, чтобы после ссоры не случилось раздора за сына, чтобы вследствие раздора за сына не замедлилось исполнение обещания, чтобы в случае замедления в исполнении обещания не употреблено было какой–нибудь хитрости, чтобы от хитрости таинство не осталось не совершившимся.
2. Но любомудрый Авраам, этот ратоборец, сражавшийся с природой, боровшийся с своим сердцем, вооружавшийся против природы, не ослушался, но, повинуясь повелению Божию, выслушал призвание и тотчас взял сына. С удовольствием останавливаюсь я на этих словах: «возьми сына твоего, которого ты любишь, Исаака; и принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе» (Быт. 22:2); и взял Авраам Исаака, и осла, и двух рабов, и отправился. Потом, когда они дошли до некоторого места, он говорит рабам: «останьтесь вы здесь, а я и сын пойдем туда и поклонимся, и возвратимся к вам» (Быт. 22:5). Здесь Авраам невольно произнес пророчество, при помощи божественной благодати. Ты идешь заклать сына своего, и говоришь: возвратимся?
Так, стараясь скрыть это намерение от рабов, он делается пророком. И положил он дрова на плечи Исааку и, взяв огонь и нож, пошел на гору. Что же Исаак говорит отцу? «Отец мой! Он отвечал: вот я, сын мой. Он сказал: вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения?» Этот отвечает ему: «Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой» (Быт. 22:7–8). Вот и второе пророчество. Не могу ни слов пройти, ни действий оставить без внимания. Представь эти имена, имеющие скоро потерять свое существенное значение. Тот называет его отцом, а он называет того сыном; в это время они были действительными именами, но потом имели потерять значение. Представь же, что чувствовал Авраам, когда Исаак, которого он намеревался заклать, называл его: отче. Как не распались его колена? Как не сокрушились его члены? Как он не смутился в уме, услышав это от сына Исаака? Однако он поднял и связал Исаака, и взял нож в правую руку, чтобы заклать сына своего.
О, десница, вооруженная против сына! Не знаю, как изобразить словом это событие. Как не оцепенела рука? Как не выпал нож из руки? Как он весь не ослабел и не изнемог? Как он мог стоять и смотреть на связанного Исаака? Как он тотчас же не пал мертвым? Как продолжали служить ему нервы? Как оставался в действии ум? Не знаю, как изобразить словом это событие. Вы, отцы и матери, соберитесь все, прострите руку, помогите моему слову; это дело превышает мои силы; простите мне, и подайте помощь сами. Часто иной имеет пять или шесть сыновей и дочерей; но когда один из них сделается болен, то отец ходит около его постели, целует глаза сына, ласкает его руки, считает день ночью и свет мраком, не потому, чтобы изменились стихии, но потому, что горечь печали не позволяет ему наслаждаться ими; расстилаются мягкие постели, подле больного сидят врачи и множество прислужников, а отец весь совершенно изнывает; имеет ли он великое богатство, оно становится ненавистным для него; имеет ли множество забот, оставляет их всех, не в силах будучи ободриться от удручения скорбью, — и весь мир кажется ему страждущим неисцельно этой болезнью. Равным образом и мать ходит вокруг, растерзанная, смущенная и вся в пламени, ища средств — разделить болезнь с сыном, или — лучше — принять на себя всю ее, чтобы страждущее дитя избавилось от болезни.
Ничто для нее — настоящая жизнь, ничто для нее — будущая, но всего этого дороже представляется ей как бы принять на себя всю болезнь сына. Не знаю, как изобразить такое страдание. Представь же и Авраама, чувствующего то же самое, и однако любомудрствующего и повинующегося повелению; он попирал природу, и повеление (Божие) было могущественнее его сердца. Он чувствовал как человек, — что и прежде сказал я, — но любомудрствовал, как любящий Бога. И нужно было видеть Исаака, мученика живого и уже неживого, умершего и еще не умершего. По намерению отца он умер, а по человеколюбию Божию не умер. Он был прообразом и подобием Владыки; прообраз совершился — и за ним последовала истина. Затем Исаак связывается, но не закалается, потому что свыше нисшел голос, исполненный милости и человеколюбия, и удержал праотца, который был весь устремлен и готов на заклание, сказав ему: Аврааме, Аврааме, да не возложиши руки твоя на отрочища» Авраам! Авраам! не поднимай руки твоей на ребенка» [80] (Быт. 22:11–12). Почему не на отрока, а на ребенка? Почему он так уничиженно называет его? Потому, что это был человек; но нужен был Сын, а не ребенок, не раб, а истинный Сын Единородный, посланный к нам от Отца. «Не поднимай руки твоей на ребенка»; довольно совершил ты прообразование; пусть последует истина.
И скрывая свое намерение от рабов, Авраам пророчествовал, а (теперь) он видит истину, сбывающуюся по словам его, — что именно он говорит? «Останьтесь вы здесь, а я и сын пойдем туда и поклонимся, и возвратимся к вам» (Быт. 22:5). Сказал он не то, что имел в уме; но случилось так, как сказал, а не так, как он думал. Рабов он оставляет для того, чтобы не быть принужденным поступить против воли Божией, чтобы они не подумали, что он, как старец, одержим какой–
Но мудрый старец не берет с собой рабов, которые могли помешать ему, а заставляет саму жертву нести дрова, чтобы она служила прообразом Спасителя, несущего крест. Неся их и беседуя, сын трогает сердце отца, но не отклоняет его от любви к Богу. Что он говорит? Отец. Представь, каково было это слово: отец. Ведь и мы, когда хотим заколоть ягненка или какое–нибудь другое животное и слышим его блеющего и взывающего к нам тихим, хотя и не членораздельным голосом, жалеем его и оказываем сострадание. Представь же, что сделала бы эта овца, если бы сказала слабому человеку: «Отец, вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения» (Быт. 22:7)? А здесь сам говоривший был в мыслях отца этой овцой, возбуждавшей в жреце сострадание. Авраам не учился у Христа, Который говорит: «кто любит отца или мать, или сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня» (Мф. 10:37), и между тем подражал Отцу, о Котором сказано: «Который Сына Своего не пощадил, но предал Его за всех нас» (Рим. 8:32). Где есть овча? благоразумно спрашивает сын. Что же говорит отец? Бог узрит Себе овча во всесожжение, чадо; не слугу, а Сына.