Страница 107 из 109
Услышав слова Давида: «посмотри на край одежды твоей в руке моей», и все другое, что он говорил далее в свое оправдание, (он ответил): «твой ли это голос, сын мой Давид» (1 Цар. 24:17)? Какая произошла вдруг перемена! Тот, кто не хотел прежде назвать его просто по имени, ненавидел и самое имя его, — теперь ввел его даже в родство с собой, назвал его чадом. Что же блаженнее Давида, который из человекоубийцы сделал отца, и из волка овцу, печь гнева обильно наполнил росой, бурю превратил в тишину, и совершенно погасил пламя ярости? Ведь именно слова Давида, проникнув в душу этого ожесточенного, произвели в ней всю эту перемену, какая обнаруживается в этих его словах. Не сказал он: твои ли это слова, сын мой Давид; но что? «твой ли это голос, сын мой Давид»? Вот уже самый голос смягчил его. Как отец, после продолжительной разлуки, услышав голос возвратившегося откуда–нибудь сына, испытывает волнение не только при виде лица, но и от самого голоса сына, так и Саул после того, как слова Давида проникли в его душу и изгнали оттуда гнев, узнал, наконец, святого, и, отложив страсть, дал место другим чувствам: потушив гнев, почувствовал благодушие и сострадательность. Как ночью мы часто не узнаем и друга даже вблизи, а днем узнаем его и издали, так бывает обыкновенно и во вражде.
Пока есть между нами неприязнь, до тех пор и голос слышится нам иначе, и на лицо смотрим мы с расстроенной мыслью; а когда оставим гнев, то и голос, прежде ненавистный и противный, кажется нам мягким и весьма приятным и лицо, противное и неприятное, оказывается милым и любезным.
6. То же бывает и в непогоду. Сгущение облаков не дает открываться красоте неба, и тогда, хотя бы зрение у нас было самое острое, мы не можем усмотреть небесной лазури. Когда же теплота (солнечных) лучей, проникнув сквозь облака и разорвав их, покажет солнце, — тогда обнаруживается снова и красота неба. Так бывает и с нами в минуты гнева: вражда, как густое облако, став у нас перед глазами и ушами, делает то, что иными кажутся нам и голоса, и лица. Но если кто, поразмыслив, отложит вражду и рассеет облако скорби, то начинает беспристрастно и видеть, и слышать все. Это испытал на себе и Саул. Когда рассеялось облако вражды, тогда он узнал и голос Давида и сказал: «твой ли это голос, сын мой Давид»? Какой — твой? Тот, который низложил Голиафа, избавил царство от несчастий, возвратил безопасность и свободу всем, кому угрожали рабство и смерть, укрощал неистовство самого Саула и сделал ему много великого добра. Действительно, этот голос низложил тогда иноплеменника: его победила сила молитвы прежде, чем камень, потому что Давид бросил камень не просто, но, сказав наперед: «ты идешь против меня» во имя своих богов, «а я иду против тебя во имя Господа Саваофа, Бога воинств Израильских, которые ты поносил» (1 Цар. 17:45), потом уже пустил и камень. Этот голос дал направление камню; он же привел в смущение иноплеменника; он отнял у неприятеля бодрость.
И почему дивишься ты, что голос праведника укрощает гнев и поражает врагов, когда он прогоняет и демонов? Апостолы лишь только начинали говорить, и все противные силы убегали. Голос праведных нередко останавливал и стихии, и изменял их действия. Так, Иисус Навин сказал только: «стань солнце и луна» (Нав. 10:12), и стали. Так и Моисей запретил морю, и оно покорилось. Так три отрока погасили силу огненную своими песнями и голосом. Поэтому и Саул, смягченный самым голосом (Давида), сказал: «твой ли это голос, сын мой Давид»? Что же Давид? «Раб твой, господин мой царь». Уже начинается спор и состязание о том, кто больше почтит ближнего. Один вводит в родство с собой; другой называет себя рабом. Слова (Давида) означают вот что: одного ищу я, — твоего спасения и преуспеяния в добродетели. Ты назвал меня сыном; а мне будет приятно и любезно, если ты будешь считать меня рабом своим, — только оставь гнев, только не подозревай меня ни в чем худом, и не почитай злоумышленником и врагом. Он исполнял апостольскую заповедь, повелевающую «почитать один другого высшим себя» (Филип. 2:3), — не так, как поступают многие, которые, по чувствам будучи хуже скотов, не хотят первые и заговорить с ближним, и считают за стыд и унижение сказать кому–нибудь простое приветствие.
Что может быть смешнее этого безумия? Что постыднее этой надменности и высокомерия? Именно, тогда–то ты и унижаешься, человек, тогда–то покрываешься и стыдом и бесчестьем, когда выжидаешь, чтобы ближний твой первый заговорил с тобой. Что хуже этой надменности? Что смешнее этого высокомерия и тщеславия? Если ты заговоришь первый, то и Бог, что важнее всего, одобрит тебя, и люди похвалят, и ты получишь полную награду за это приветствие (врагу). Но если ты выжидаешь, чтобы он наперед почтил тебя, а потом уже и ты почтишь его, то ничего особенного не сделаешь, потому что кто предупредил почтить тебя, тот предвосхитит и всю награду за состоявшееся между вами примирение. Итак, не будем выжидать, чтобы другие почтили нас первые; напротив, будем мы спешить делать честь ближним своим и всегда первые обращаться к ним с приветствием; не станем думать, будто пустое и низкое дело быть ласковым и приветливым. Пренебрежение этого дела расторгло многие дружеские связи, породило много вражды, тогда как тщательное исполнение его не раз прекращало продолжительные ссоры и укрепляло существовавшие дружеские связи. Не пренебрегай же, возлюбленный, заботой об этом; но если случится нам встретиться с кем бы то ни было, первые обласкаем их и приветствиями, и всем прочим. Если же другой предупредит тебя, тем большую окажи ему честь со своей стороны.
Это заповедал Павел, сказав так: «почитайте один другого высшим себя» (Фил. 2:3). Так поступил и Давид: он первый почтил (Саула), и, когда сам был почтен им, то со своей стороны оказал ему еще большую честь, сказав: «раб твой, господин мой царь». И смотри, сколько получил он пользы. После того, как Давид сказал это, Саул уже не мог без слез слышать его голоса; но горько заплакал, и этими слезами обнаружил душевное здравие и доброе настроение, которые сообщил ему Давид.
7. Кто может быть блаженнее пророка, который в короткое время так преобразовал врага, и душу, жаждавшую крови и убийства, вдруг поверг в слезы и стенания? Я не столько дивлюсь Моисею, что он извел потоки вод из твердого камня, сколько Давиду, что он извел источники слез из каменных очей. Тот победил природу; этот восторжествовал над свободной волей. Моисей жезлом ударил в камень; Давид словом поразил сердце, не с тем, чтобы опечалить его, но чтобы сделать чистым и кротким, чего и достиг, оказав этим (Саулу) еще больше прежнего благодеяние. Конечно, заслуживает похвалы и величайшего удивления и то, что он не вонзил меча, не отсек голову врага. Но еще больших венцов заслуживает то, что он изменил и самую волю, сделал его лучшим и внушил ему такую же, какую имел сам, кротость. Это благодеяние больше того, потому что не все равно — даровать жизнь и умиротворить душу; не все равно — освободить от гнева, дышащего неправедным убийством, отвлечь от убийства, и положить конец самому умоисступлению, толкающему на злодеяние. Помешав своим телохранителям убить Саула, Давид сделал ему добро для настоящей жизни; а, изгнав кроткими словами злобу из его души, он даровал ему, сколько это зависело от него, будущую жизнь и неизменные блага. Итак, когда станешь хвалить Давида за его собственную кротость, то еще более подивись ему за перемену Саула.
В самом деле, восторжествовать над безумием других, укротить пламенеющее сердце, такую бурю превратить в такую тишину, и глаза, смотревшие убийством, наполнить горячими слезами гораздо важнее, чем победить собственные страсти. Это–то и заслуживает полного удивления и уважения. Если бы Саул был из числа людей кротких и умеренных, не очень великое было бы дело — возвратить его к свойственной ему добродетели; но человека разъяренного, дошедшего до крайней злобы и стремившегося к убийству заставить в краткое мгновение времени потушить всю эту злость — такой подвиг кого не затмит из славившихся когда–либо учением о добродетели?