Страница 93 из 109
Горькое сетование на посетителей зрелищ, которые, привлекая к себе и стариков и юношей, приносят больше вреда, чем удовольствия. — Удивительны добродетели Анны, хотя она была женщиной. — Ее молитва после посвящения Самуила Богу: вознесеся рог мой в Бозе моем; значение наименования Бога по имени рабов своих. — Увещание к частой молитве; молиться христианину можно всегда и везде.
1. Не знаю, что мне говорить сегодня. Видя, что церковные собрания уменьшаются, пророков оскорбляют, апостолов презирают, отцами пренебрегают, а чрез рабов оскорбление переходит и на Господа, хотел бы я сказать обличение, но не вижу здесь тех, которые должны бы выслушать обличение, а (вижу) только вас, для которых такое внушение и увещание не нужно.
Впрочем, и при этом нам не нужно молчать, потому что при этом и своему негодованию на них дадим выход наружу, выразив его словами, и их заставим краснеть и стыдиться, возбудив против них столько обличителей, — всех вас слушателей. Если бы они пришли сюда, то выслушали бы обличение только от нас одних; а теперь, убегая от нашего обличения, они услышат все это от вас. Так делают и друзья: когда не найдут самих виновных, то жалуются их друзьям, чтобы эти пошли и передали им сказанное. Так сделал и Бог: оставив согрешивших против Него, он обращается с жалобою к невинному Иеремии, и говорит: «Видел ли ты, что делала (отступница, дочь Израиля)» безумная дщерь Иудова [вместе с домом Израилевым в этой главе у пр. Иеремии обличается и дом Иудин, к которому и относит Златоуст его обличение] (Иер. 3:6)? Так и мы жалуемся вам на тех, которые теперь отсутствуют, чтобы вы, ушедши отсюда, вразумили их. Кто, в самом деле, может снести такое небрежение? Однажды в неделю собираемся мы сюда, и в этот день не хотят они оставить житейские попечения! А начни кто выговаривать им, они сейчас ссылаются на бедность, на необходимое пропитание, на настоятельные дела, выдумав себе оправдание, которое хуже всякого обвинения. В самом деле, что может быть хуже обвинения, когда другое вам представляется более нужным и необходимым, чем дела Божии?
Значит, если бы эта отговорка и была справедлива, и тогда их оправдание служило бы, как я сказал, к их обвинению. Но ведь это только одна отговорка, предлога, и прикрытие лености, в чем вы убедитесь и без моих слов: обличить представляющих такие извинения после, завтрашний день, когда весь город переселится в цирк, когда и дома и площади опустеют из–за преступного зрелища. Здесь, видите, и главная часть храма не наполнена (народом), а там занимают не только цирк, но и верхние комнаты дома, и кровли, и крутизны, и множество других возвышенных мест. Ни бедность, ни недосуг, ни слабость телесная, ни боль в ногах, и ничто подобное не удерживает этой необузданной страсти. Старики бегут туда быстрее цветущих юношей, и стыдят свои седины, опозоривают возраст, подвергают осмеянию самую старость. Когда они приходят сюда, то, как бы чувствуя тошноту, жалуются на беспокойство и тяготятся слушанием слова Божия, ссылаясь на тесноту, жар и тому подобное. А там, стоя на солнце с открытою головою, и, несмотря на то, что их попирают ногами, толкают, наносят им сильные удары и другие бесчисленные неприятности, они бывают веселы, как бы на лугу. Оттого–то у нас города и развратились, что худы наставники юношества.
В самом деле, как можешь ты образумить беспорядочного и развратного юношу, когда сам, в старости, поступаешь так легкомысленно, когда сам, за свою долгую жизнь, не насытился еще этим отвратительнейшим зрелищем? Как можешь ты удержать сына, или наказать провинившегося раба, или вразумить ближнего, небрегущего о своих обязанностях, когда сам ты в глубокой старости ведешь себя так неблагопристойно? Если случится юноше оскорбить старика, этот сейчас указывает на свой возраст, и бесчисленное множество (других стариков) разделяет его негодование. А когда надобно вразумлять юношей и быть для них образцом добродетели, тогда у них (стариков) нет и помину о летах; напротив, они еще неистовее юношей стремятся к преступному зрелищу.
2. Я говорил сейчас о стариках не с тем, чтобы освободить юношей от обличения и укора, но чтобы чрез тех предостеречь этих. Конечно, что неприлично для старика, то тем более неприлично для юноши. И где для старика — великий позор и большой стыд, там для юноши тем более ужасная гибель и глубокая пропасть, чем живее в юношах пожелания, чем сильнее в них пламень, который, лишь только получит хоть немного вещества извне, зажигает все. Действительно, юноша весьма легко предается похоти и удовольствиям, почему и имеет нужду в большем надзоре, в крепчайшей узде, в надежнейшем ограждении и предостережении. Не говори мне, человек, что зрелище доставляет удовольствие; а лучше вразуми меня, не приносит ли оно, вместе с удовольствием, и вреда. И что я говорю о вреде? Оно не доставляет даже и удовольствия, как можешь видеть ясно из следующего. Возвращаясь из цирка, встреться с выходящими из церкви, и разузнай обстоятельно, кто получил больше удовольствия: тот ли, кто послушал пророков, принял благословение (от священнослужителя), насладился поучением, помолился Богу о своих прегрешениях, облегчил совесть и не сознает за собою ничего преступного, — или ты, который оставил матерь [т. е., церковь Божию], презрел пророков, оскорбил Бога, ликовал с диаволом, слушал богохульников и ругателей, потратил время попусту и напрасно, и не принес оттуда домой никакой пользы — ни телесной, ни духовной?
Стало быть, и для удовольствия лучше приходить сюда. Ведь после театра тотчас является осуждение, обличение совести, раскаяние о сделанном, стыд и позор такой, что не смеешь и глаз поднять. А в Церкви все напротив: смелость, свобода речи и безбоязненный со всеми разговор обо всем, что здесь слышали. Итак, когда выйдешь на площадь и увидишь, что все бегут на то зрелище, ты беги тотчас в церковь и, пробыв в ней немного времени, услаждайся надолго словом Божиим. Напротив, если вслед за толпою ты уйдешь в цирк, то, повеселившись немного, будешь скорбеть во весь тот день, и в следующий за ним, и в многие другие, осуждая себя (за свой проступок); а если воздержишься немного, то будешь весел во весь день. Так обыкновенно бывает не только в этом деле, но и во всех других. Порок доставляет кратковременное удовольствие и продолжительную скорбь, а добродетель — кратковременный труд и продолжительную пользу, а вместе удовольствие. Например, помолился ты Богу, поплакал и поскорбел несколько времени на молитве, или даже забавлялся целый день, но потом подал милостыню, попостился, сделал какое–либо другое доброе дело, или, будучи обруган, не отплатил ругательством; сдержав себя таким образом и обуздав свою страсть на одно мгновение времени, ты затем веселишься и радуешься непрестанно, вспоминая о своих добрых делах.
А с пороком — совсем иначе: выбранил кто (другого), отплатил (другому) бранью? Пришедши домой, он снедает сам себя, размышляя о словах своих, которые не раз причиняли великий вред. Итак, если ищешь удовольствия, то похотей юных бегай (2 Тим. 2:22), сохраняй целомудрие, и слушай внимательно слово Божие. Говорим вам это для того, чтобы вы, пересказывая об этом тем, которые не пришли теперь в церковь, и постоянно оглашая их этими словами, отвлекали их от всякой дурной привычки, и убеждали все делать с надлежащим рассуждением. Ведь у этих людей, которые увлекаются просто и без рассуждения, и самого усердия (к добру) нельзя назвать похвальным. Это обнаружится на следующем собрании. Когда мы будем праздновать святую пятидесятницу, стечется такое множество народа, что здесь будет у нас крайняя теснота. Но я не похвалю такого стечения, потому что это будет делом привычки, а не благочестия. Итак, что может быть жальче этих людей, когда и нерадение их так преступно, и кажущееся усердие не заслуживает похвалы? Тот же, кто участвует в этом божественном собрании по любви и здравому рассуждению, тот, конечно, должен делать это постоянно, а не (приходить только) вместе с теми, которые являются сюда лишь в праздник, потом опять уходить, увлекаясь подобно овцам без рассуждения.