Страница 8 из 15
превосходит наши человеческие способности, но
одновременно, мы должны быть и человеками в
полном смысле, в самом глубоком смысле, в котором
христианин понимает человечество по образу
воплощенного Сына Божия. Для этого нужны
благодать и помощь Божии, и всё это обозначено
тем же образом помазания.
Если с такой же простотой
(нужны только словарь, Библия и немножко
вдумчивости) и так же непосредственно продумать
и другие слова, которые мы употребляем в молитве,
они станут замечательно богатыми в умственном
порядке. И тогда мы сможем быть более
внимательными к тому, что произносим; наша
молитва не будет состоять из слов опустошенных
или слов, обозначающих что-то, подлинный смысл
чего утрачен – а это случается постоянно. И тогда
прежде чем сказать “Господи, помилуй!” –
“Господи, прояви ко мне милосердие, сострадание;
Господи, излей на меня Свою любовь и ласку”, мы
сумели бы продумать то положение, в котором вот
сейчас находимся. Находимся ли мы на самой
глубине падения? Стоим ли перед безграничными
возможностями и, вместе с тем, неспособны ничего
предпринять, потому что так глубоко ранены? Или
же мы получили исцеление, но стоим перед лицом
призвания настолько нас превосходящего, что не
смеем и помечтать о нем?.. Но призвание это можно
осуществить, только если Бог даст нам на то силы.
Это тоже предполагает внимательное погружение в
слова, такой подход к ним, чтобы они стали частью
наших эмоций, чтобы вокруг них собиралась и
сосредоточивалась вся интенсивность и глубина
нашей личной жизни. Но если слова, которые мы
употребляем, не приобретают реальности в том, как
мы живем, они останутся бессмысленными и не
приведут ни к чему: они будут, как лук без тетивы,
из которого невозможно пустить стрелу.
Совершенно бессмысленно просить Бога о чем-то, на
что мы не готовы сами. Когда мы говорим: “Господи,
избавь меня от того или другого искушения”, и
одновременно ищем, какими уловками нам до этого
искушения добраться, рассчитывая, что теперь Бог
настороже и силой вытащит нас из него, то у нас
мало шансов на успех. Бог дает силу, но
воспользоваться ею должны мы сами. Когда в
молитве мы просим Бога дать нам силу сделать
что-то в Его имя, это не значит, что мы просим
Его совершить это вместо нас, поскольку мы
слишком безвольны, чтобы проявить готовность
действовать самим.
В житиях святых есть в
этом отношении достаточно примеров, и в
жизнеописании западного святого XVI века, Филиппа
Нери, встречается именно такой случай. Филипп был
довольно-таки горячего нрава, легко ссорился,
братьям монастыря приходилось много терпеть от
его вспыльчивости, и ему, конечно, тоже
доставалось. Однажды он почувствовал, что так
продолжаться не может. Был ли это порыв
добродетельности или просто он больше не мог
выносить своих собратьев – этого Житие не
сообщает. Факт тот, что он бросился в часовню,
упал на колени перед изображением Христа и молил
избавить его, Филиппа, от вспыльчивости. И затем,
полный надежды, вышел вон. Первый, кто ему
повстречался, был брат, никогда не возбуждавший в
нем никакого гнева, но впервые в жизни этот брат
обошелся с ним придирчиво и неприязненно. Филипп
вспылил и, кипя гневом, отправился дальше – и
встретил другого брата, который всегда был для
него источником умиротворения и радости. Но даже
и этот принял его неприветливо. Филипп вернулся в
часовню и снова бросился к ногам Христа:
“Господи – я же просил Тебя избавить меня от
вспыльчивости!” И Господь ответил: “Да, Филипп,
вот потому Я и предоставляю тебе как можно больше
случаев отучиться от нее”.
Думаю, очень важно
сознавать, что Бог поступит с нами именно так; Он
не станет восходить за нас на крест снова и снова,
каждый день. В какой-то момент мы должны сами
взять свой крест и его нести. Каждый из нас должен
взять свой крест, и когда мы о чем-нибудь просим в
молитве, это подразумевает, что мы и сами беремся
за дело со всей силой, всем разумом и всем
вдохновением, какие только способны вложить в
свое действие, со всем мужеством и всей энергией,
которые у нас есть. Кроме того, мы исполняем дело
и со всей той силой, какую нам подает Бог. Если мы
этого не делаем, то наша молитва – пустая трата
времени. Это и означает, что слова “Господи,
помилуй!” или любые другие слова, которые мы
произносим, должны быть направлены на нас самих;
ум наш должен быть сформирован словами, сообразен
с ними, должен быть с ними в гармонии, наполнен
ими. Сердце наше должно пропитаться ими с полной
убежденностью и выражать их со всей силой, на
которую мы способны; воля наша должна овладеть
ими и превратить в действие. Таким образом,
молитва и действие должны стать двояким
выражением единого стояния перед лицом Бога, и
самих себя, и всего, что вокруг. Иначе мы попусту
тратим время. Какой смысл рассказывать Богу о
чем-то неладном, а когда Он дает нам силы для
борьбы – сидеть и ждать, пока Он Сам всё за нас
сделает? Какой смысл твердить слова, которые
стали такими несостоятельными, такими
обессмысленными, что служат лишь паутинкой между
нами и Богом?
Поэтому найди точные,
нужные слова; найди и привяжи к ним всё свое
внимание: ведь это слова правды, такие слова,
которые Бог услышит, ибо они правдивы. Вложи в них
всё свое сердце. Пусть эти слова оживут
умственным пониманием , потому что они правдивы,
и дай им вонзиться глубоко, в самые недра твоего
сердца.
И у слов молитвы есть то
свойство, что они всегда обязывают. Вы можете
произносить слова молитвы, только подразумевая,
что “если я говорю, значит, я буду это делать,
когда представится случай”. Когда вы говорите
Богу: “Любой ценой, любой ценой, Господи, спаси
меня!” , вы должны помнить, что этим вы обязуетесь
мобилизовать всю свою волю, потому что когда-то
Бог скажет: “Вот цена, которую надо заплатить”.
Древние писатели говорили: “Пролей кровь и
примешь Дух”. Вот – цена. Оставь всё – получишь
небо; оставь порабощенность – приобретешь
свободу. И так же, как ваша воля вовлечена уже не
только в акт молитвы, но и во все вытекающие из
него последствия, так же должно быть вовлечено и
тело. Потому что человек – не просто душа, на
какой-то срок сопряженная с телом; человек есть
тело и душа, одно цельное существо. Поэтому в
молитве должно присутствовать физическое
усилие, физическое внимание, физический строй,
устроение того, как вы молитесь. Если пища
слишком утяжеляет вас и не дает молиться, то это
усилие должно включать и пост. Если вы так
поступаете – это и значит, что вы стучитесь в
двери.
Теперь, если,
вооружившись всеми этими словами, мы собрались
пробиваться внутрь, как бурят, прокладывают путь
в недра земли, чтобы извлечь оттуда что-то на
поверхность, то надо быть готовыми на риск:
уходить в глубины очень трудно. Звучит это
просто; мы все считаем что в нас есть глубина, и
чем больше в нее уходишь, тем оно становится
замечательнее. Но это не так просто. Да, –
когда мы достаточно углубились, то это верно; но
путь очень похож на рассказы о поисках
Священного Грааля или града Китежа. На пути
приходится иметь место со всякими страшилищами,
и эти страшилища вовсе не бесы, вовсе не наши
ближние, а всего лишь мы сами. И от этого всё
становится гораздо менее приятным и гораздо
более трудным.
Обычно жадность, страх,
любопытство заставляют нас жить вовне. В своей
книге L’homme, cet inconnu Алексис Каррель, французский
ученый, работавший в Америке, говорит: “Если
спросить себя, где граница моей личности, то мы
увидим, что язык лакомки, как щупальце, тянется ко
всему съестному на свете; глаза любопытного, как
щупальцы, устремлены на всё окружающее; уши
любопытного всё разрастаются, стремясь уловить
всё больше и больше”. И если нарисовать картинку,
на что мы похожи в таких категориях, то мы увидим,
что наше внутреннее содержание очень невелико,
потому что всё обращено наружу. Так что первое,
что надо сделать, это отлепить от всего свои
щупальцы и вобрать их внутрь. Невозможно идти
вглубь, когда весь полностью находишься снаружи.
Попробуйте, и по пути вы
обнаружите еще ряд полезных вещей. Например,
найдите время побыть наедине с самим собой;
закройте дверь и некоторое время, когда больше
делать нечего, “осядьте” в своей комнате.
Скажите: “Сейчас я с самим собой” и просто
посидите так, сами с собой; после очень короткого