Страница 9 из 20
Вот, например, фрагмент описания переноса праха Вольтера газетой "Монитёр": "На античного вида катафалке везли саркофаг, в котором находился гроб. Лавровые и дубовые ветви, переплетенные розами, миртами и полевыми цветами, украшали и осеняли катафалк, на котором было сделано две надписи: "Если человек родился свободным, он должен управлять собой" и "Если у человека есть тираны, он должен их низвергнуть". Многочисленные депутации как от национальной гвардии, так и от патриотических обществ образовали большой кортеж и сопроводили прах на развалины Бастилии. На месте, где ранее находилась башня, в которой был заключен Вольтер, был воздвигнут постамент. На постамент водрузили гроб философа, представив его для обозрения толпе многочисленных зрителей, собравшихся вокруг него и религиозное молчание сменилось бурными рукоплесканиями [...] Его (гроба - В.Л.) верх был покрыт погребальным пологом с изображением лежащей фигуры философа - слава возлагала ему на голову венок. Саркофаг был украшен надписью: "Он отомстил за Каласа, Ла Барра, Сирвена и Монбайи. Поэт, философ и историк, он дал человеческому разуму подняться ввысь и подготовил нас к освобождению". Перед домом г-на Шарля Вилетта, где хранится сердце Вольтера, были высажены четыре высоких тополя. Они соединялись между собой гирляндами дубовых листьев, зелень которых образовывала свод.
Под ним находился венок из роз, который был возложен на катафалк, когда тот проезжал мимо. На фасаде дома имелась надпись: "Дух его повсюду, а сердце его здесь"" [82].
В качестве попытки установления новой сакральной традиции можно, наверное, рассматривать и стремление Коммуны (приверженцев материализма Гольбаха) к установлению культа Природы и Разума. Данная тенденция шла параллельно с жесткими попытками дехристианизации и поэтому была в гораздо большей степени разрушительной, чем созидательной, при этом в ней ""религия природы" смешивалась с сильным чувством патриотизма" [83]. 20 брюмера (10 ноября 1793 года) в соборе Парижской Богоматери был организован праздник "Свободы и Разума", где перед статуей Свободы, воздвигнутой вместо стоявшей там прежде статуи Богородицы, революционный хор прославлял "славные дела революции и освобождение человека". Однако уже в том же ноябре Парижская Коммуна, ранее требовавшая немедленного закрытия в Париже всех церквей и всех храмов любой религии, сдает свои антихристианские позиции, уступая натиску Робеспьера.
Наиболее же ярким примером попытки установления гражданской религии является введение Комитетом общественного спасения вместо культа Разума культа Верховного существа, инициированное Робеспьером, почти фанатичным приверженцем философии Руссо. Реальным содержанием данного культа было почитание революции, к которой якобинцы относились как к монументальному религиозному событию в человеческой истории. По замечанию Ж. Жореса, этот культ означал, что "революция еще до Бога отделяет для вечности добрых от злых, и небо представляет собою своего рода невидимый Пантеон, где обитает Бог, но ключи от него - в руках Революции, и она открывает двери тем, чье чело она сама отметила знаком бессмертия" [84]. Жестко выступая против атеизма Парижской Коммуны и антиклерикальных настроений, противоречивших обозначенной в Декларации прав свободе культов, Робеспьер публично заявляет о своем деизме и высказывается (в духе Руссо) за установление гражданской религии, которая должна стать необходимым руководством в общественной жизни: "Идея "Верховного существа" и бессмертия души - это беспрерывный призыв к справедливости, следовательно, она социальная и республиканская. (Аплодисменты). Природа наделила человека чувством удовлетворения и чувством боли, которые заставляют его бежать от вредных для него физических веществ и стремиться к тем, которые ему подходят.
Общество было бы совершенным, если бы оно сумело создать в себе быстро действующий инстинкт в отношении морали, не ожидая запоздалой помощи суждения, которое заставит его делать добро и избегать зла [...] Таким образом, то, что создает этот драгоценный инстинкт, или то, что заменяет его, то что восполняет недостаток власти человека, - это религиозное чувство, запечатлевшее в душах идею санкции, данной предписаниям морали силой, стоящей выше человека, поэтому я не думаю, чтобы какой-либо законодатель решился когда-нибудь сделать атеизм национальным воззрением [...] Вы, конечно, не разорвете священное звено, соединяющее людей с их Создателем. Если эта идея господствует в народе, то было бы опасно разрушить ее. Мотивы обязанностей человека к его Создателю и основы человеческой морали неизбежно связаны с этой идеей, и зачеркнуть ее - это значит деморализовать народ [...] Истинным священником "Верховного существа" является природа; его храмом - вселенная, его культом - добродетель, его праздниками - радость великого народа, собравшегося перед ним для того, чтобы завязать сладостные узы всемирного братства и выразить ему признательность чувствительных и чистых сердец..." [85].
В изданном в этот же день Декрете о Верховном существе декларировалось признание французским народом существования Верховного существа и бессмертия души (Ст.1) и при этом подчеркивалось сохранение свободы культов (Ст.11). По настоянию Робеспьера каждый десятый день декады было решено посвящать прославлению какой-либо гражданской или социальной добродетели (Верховному существу, Истине, Справедливости, Скромности, Дружбе, Воздержанности, Искренности, Славе, Бессмертию и т.д.) [86]. 8 июня 1794 года на Марсовом поле состоялось торжественное празднество в честь Верховного существа, на котором Робеспьер выступил в качестве своеобразного первосвященника новой религии.
Таким образом, вряд ли у нас есть достаточные основания полагать, что Робеспьер и его сподвижники руководствовались исключительно прагматическим стремлением с помощью одной веры сплотить различные социальные категории - монтаньяров, якобинцев, санкюлотов, которые ранее поддерживали революционное правительство, а теперь восставали друг против друга. Глубинным основанием празднования декад и самого культа Верховного существа была общая уверенность в том, что государство не может существовать без символа веры и культа. Как точно заметил Альбер Матьез в своем исследовании, посвященном французской революции, "государство, подобно старой церкви, должно было заботиться о душах. Оно уклонилось бы от своей первоначальной обязанности, если бы отнеслось безучастно к духовной жизни своих граждан. Надо было соединить политическую мораль, заключавшуюся в гражданских церемониях, с философской моралью, родоначальницей частных добродетелей. Вера в Бога считалась по общему убеждению основанием общества" [87]. Подобное стремление очень сильно напоминает кальвинизм, только лишенный христианских корней. В отличие от взглядов Кальвина, интересы французских революционеров целиком сосредоточены на делах и нуждах мира сего. Бог им необходим, но лишь как легитимирующая их существование Высшая Сила [88].
И хотя попытки реформировать традиционные религиозные представления, заменив их деистическим богом, богом природы или прогресса либо установлением официального культа Верховного существа в конечном итоге оказались малоплодотворными, сакрализация нового государства получила широкое практические признание и глубокое теоретическое осмысление. При этом довольно сложно проводить прямые параллели между французской и американской революциями в силу прежде всего антиклерикального характера первой и отсутствия антицерковных настроений в последней [89]. Однако, с другой стороны, невозможно отрицать очевидное влияние деистических идей Просвещения на отцов-основателей США.
Явившаяся следствием подобных мировоззренческих изменений сакрализация таких понятий, как свобода, справедливость и т.д., привела в свою очередь к оживлению древней утопии построения идеального государства, зревшей в недрах христианства под видом хилиастической идеи [90]. Западноевропейское сознание Нового времени переосмысливает средневековые христианские взгляды на роль государства. Христианская позиция, говоря словами Владимира Соловьева, рассматривает задачу государства не в построении земного рая, а в удержании от падения в ад. Новое время отвергает негативные установки христианства в области государственного устройства, заменяя их положительными идеями необходимости установления демократического правления, которое освящается божественным авторитетом. Конечно, это вовсе не означает идейной оппозиции христианства и демократии (как считал Руссо), однако, свидетельствует о явной переоценке "сотериологических" функций государства: демократическая идея часто трактуется как идея религиозная (спасительная), имеющая Божественные основания.