Страница 63 из 170
окружающих, и я ничем не могла их отблагодарить. Но я
верю, что за меня их отблагодарит Бог Своими неизреченными и богатыми милостями. Осенью стало трудно, и я перешла жить к трамвайной кондукторше: нанимала у нее угол
в ее теплой комнате. Но я оставалась без обуви. Весь день
До ночи таскалась по улице... Одна из моих благодетельниц, 270 АА Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
правда, подарила мне туфли, сшитые из ковра, но по воде
и снегу приходилось их снимать, и тогда я мерзла, но ни разу
не болела, хотя стала похожа на тень.
Начали приходить письма из-за границы от сестры
моей матери, которая убеждала нас согласиться уехать к ней.
Зная, сколько риска сопряжено с подобными отъездами, мы сначала отказались, после же близкие мои убеждали
согласиться. Говорили, что я чрезвычайно переутомлена и
изменилась, а главное — все еще нахожусь в ежеминутной
опасности. И это правда: ведь я каждую ночь ложилась, думая, что эта ночь — моя последняя на земле. Столько
было критических моментов: и обыски, и встречи, но Бог
все время чудесно хранил меня по молитвам моих родителей и многих дорогих и близких.
В декабре пришло письмо от сестры, настаивавшей
на нашем отъезде: она заплатила большие деньги, чтобы
спасти нас, и мы должны были решиться. Но как покинуть
родину? Я знала, что Бог так велик, что если Ему угодно
сохранить, то всегда и везде рука Его над нами. И почему
же за границей больше сохранности? Боже, чего стоил мне
этот шаг!..
Отправились: я босиком, в драном пальтишке. Встретились мы с матерью на вокзале железной дороги и, проехав несколько станций, вышли... Темнота. Нам было
приказано следовать за мальчиком с мешком картофеля, но в темноте мы потеряли его. Стоим мы посреди деревенской улицы: мать — с единственным мешком, я — со своей
палкой. Не ехать ли обратно? Вдруг из темноты вынырнула
девушка в платке, объяснила, что сестра этого мальчика, и
велела идти за ней в избушку. Чистенькая комната, на столе
богатый ужин, а в углу на кровати в темноте две фигуры
финнов в кожаных куртках. «За вами приехали», — пояснила хозяйка. Поужинали. Один из финнов, заметив, что
я босиком, отдал мне свои шерстяные носки. Мы сидели
и ждали; ввалилась толстая дама с ребенком, объяснила, что тоже едет с нами. Финны медлили, не решаясь ехать, так как рядом происходила танцулька. В 2 часа ночи нам
В Финляндию 271
шепнули: собираться. Вышли без шума на крыльцо. На дворе
рыли спрятаны большие финские сани. Также бесшумно
отъехали. Хозяин избы бежал перед нами, показывая спуск
к морю. Лошадь проваливалась в глубокий снег. Мы съехали... Крестьянин остался на берегу. Почти все время ехали
шагом по заливу: была оттепель, и огромные трещины
во льду. Один из финнов шел впереди, измеряя железной
палкой. То и дело они останавливались, прислушиваясь.
Слева близко, казалось, мерцали огни Кронштадта. Услыхав ровный стук, они обернулись со словами «погоня», но
после мы узнали, что звук этот производил ледокол «Ермак», который шел, прорезывая лед за нами. Мы проехали последними... Раз сани перевернулись, вылетела бедная мама
и ребенок, кстати сказать, пренесносный, все время просивший: «Поедем назад». И финны уверяли, что из-за него
как раз мы все попадемся... Было почти светло, когда мы
с разбегу поднялись на финский берег и понеслись окольными дорогами к домику финнов, боясь здесь попасться
в руки финской полиции. Окоченелые, усталые, мало что
соображая, мать и я пришли в карантин, где содержали
всех русских беженцев. Финны радушно и справедливо относятся к ним, но, конечно, не пускают всех, опасаясь
перехода через границу разных нежелательных типов. Нас
вымыли, накормили и понемногу одели. Какое странное
чувство было — надеть сапоги...
И у меня, и у матери душа была полна неизъяснимого
страданья: если было тяжело на дорогой родине, то и теперь подчас одиноко и трудно без дома, без денег... Но мы
со всеми изгнанными и оставшимися страдальцами в умилении сердец наших взывали к милосердному Богу о спасении дорогой отчизны.
«Господь мне Помощник и не убоюся, что мне сотворит человек».
ПРИЛОЖЕНИЯ
Приложение № 1*
Письма А.А. Танеевой к родителям
Трубецкой бастион, 24 мая 1917 года.
Мама и папа, мои ненаглядные. Вы поймете, как трудно было мне эти два дня Великого Праздника в тюрьме. Вспоминала родное Рождествено, как мы ходили с цветами в дорогую убогую церковь, где и пол был посыпан травкой. Веселый, любящий и праздничный народ... Я счастлива, что постройка моей школы идет так успешно. Верю, что и в селе все
молятся за меня. Родные, вчера я получила из комиссии бумагу, спрашивают, кому вернуть мои деньги — 80 000 рублей
(это те, которые я получила после железнодорожной катастрофы)- Я рада, что теперь знаю, что это все, что у меня
есть, а сколько было клеветы. Я написала на мама, но, кажется, я еще должна ей дать доверенность. Не знаю, как
это сделать при 10 минутах свидания, у кого спросить.
Если я только доживу и меня выпустят, даже помирюсь
с этими ужасными двумя месяцами. Как бы народ очистит
то, что поганая, извините за выражение, аристократия
наклеветала на меня из зависти, и многие поймут, что
такое — аристократия. Я так измучилась, исстрадалась, что почти нет сил. Питание все же недостаточно, а главное, погибаю без воздуха. Только один милосердный Бог
может поддержать. На Него уповаю и стараюсь верить, что Он не оставит ни вас, моих дорогих, ни меня. Будем ли
мы когда-нибудь вместе? Плохо сплю, просыпаюсь с 4 часов. День — это целый год. Слыхала, что Совет дал моему лазарету чудное здание. Болею, что не могу сама
все устроить. Вижу, как Господь печется о том, что
оставила. Счастлива была получить приписку Акселя
на вашем письме от 16 мая. Целую горячо его, Таньку, * Этим приложением (№ 1) А.А. Вырубова завершает книгу «Страницы моей жизни». Последующие приложения (№ 2-9) составлены Ю.Ю. Рассулиным.
Письма к родителям 273
Олю, Санречку и мисс Аида, Алю, Сережу и Инну. Всех
в лазарете и домике. Вас, дорогих, обнимаю нежной любовью. Хранит всех Господь. Молитесь, чтобы Бог дал мне силы.
Не съездите ли к Божией Матери Скоропослушнице или
к Знаменью в Царском Селе? Я всегда перед Ней молилась.
Только бы сохранить веру, что Господь не забыл. Получила
письмо от маленького Миши. Скажи Н.И. послать карточку ему в приют, поцелуй, благодари. Также и Косте, которого привезли из Евпатории. Целую бабушку. Пришлите мне легкое платье или блузочку. Как бы хотела уехать
с вами, но думаю, что настолько больна, что, когда
выпустят, придется лечь в больницу.
Ваша дочка Анна.
Трубецкой бастион, вторник.
Дорогие мои ненаглядные папа и мама. В субботу Председатель Следственной Комиссии объявил мне, что я уже больше ведению их не принадлежу, так что теперь должна просить Министра о пресечении меры заключения. Я уже послала
бумагу и просилась к вам под домашний арест. Я боюсь верить
этому счастью. Теперь все дело в руках Министра. Молюсь
все время, чтобы Бог помог и скорее меня перевезли, так как
буквально погибаю. Ослабела совсем. Верю в доброе сердце
Министра и что все скоро будет хорошо. Если к вам нельзя, то в лазарет. Все равно куда — мне все кажется, что
здесь умру, не дождавшись. Ехать в Терриоки нельзя, а остаться в Петрограде. Переговорите обо всем. Верно же
не знаю и ничего вообще нового не могу сказать. Эту неделю
письма от вас не получила. Счастлива и тронута письмом
моих раненых. Всех вас, Алю, Сережу целую, обнимаю.
Благословляю и люблю. Как тяжело весной быть в тюрьме.
Но на все — воля Божия. Теперь надеюсь, и эта надежда
немного поддерживает. Обнимаю всех в домике и лазарете. Не знаю, где вы теперь — здесь или в Финляндии.
Теперь, дорогие, будьте здесь, устройте и узнайте все.
Хранит Христос.
Любящая, исстрадавшаяся дочка Анна.
274 ПРИЛОЖЕНИЯ
Совсем не могу спать, что так мучительно... Душно
ужасно... Чувствую вообще себя совсем плохо... Помолитесь.
Трубецкой бастион, май.
Дорогая мама. Какое терзанье опять вчера свиданье
с тобой. Не верь, когда говорят, что мне безопаснее здесь, —
ведь всякая женская тюрьма лучше этого ада. Во-первых, все — ложь. Муравьев, например, вчера опять приходил, говоря: «Вы знаете, ведь от меня не зависит, а от Министра
Юстиции, у него могут быть высшие соображения (....). Конечно, если спросят Комиссию — мы ответим, что ничего
против вашего освобождения не имеем». Нельзя ли попросить