Страница 47 из 92
Хотя пребыл и тем, чем был. Но восприял и то, чем не был". И чрез всю Евангельскую историю св. Григорий прослеживает это двойство, эту "тайну имен", тайну двойных имен, двойных знамений: ясли и звезда. Но все имена и все знамения относятся к Одному и Тому же, - "Единый Бог из обоих..." "Он был смертен, но Бог; род Давидов, но Адамов Создатель; плотоносец, но бестелесен; по Матери Деве описан, но неизмерим... Ясли вместили Его, но звезда вела к Нему волхвов... Как человек Он был в борении, но как неодолимый в троекратной борьбе победил искусителя. Как смертный погружался Он в сон и как Бог укрощал море. Утомлялся Он в пути, но у изнемогавших укреплял силы и колени. Молился, - но кто же внял мольбам умиленным погибающих? Он был Жертва, но и Архиерей. Жрец, но и Бог". Единое Лицо, Единый Богочеловек, Единый Христос, Единый Сын, - "не два Сына", как "лжетолкует" православное представление Аполлинарий. Ибо естества соединяются существенно... И потому взаимно проницают друг друга. Св. Григорий впервые употребляет для выражения силы Богочеловеческого единства термин: , - "срастворяются и естества, и имена и переходят одно в другое по закону сращения..." Конечно, Божество остается непреложным, но человечество "обожествляется..." "Сильнейшее побеждает", - в этом основа единства Христова Лика.
Под "обожением", конечно, Григорий разумеет не превращение естества, не пресуществление, но всецелую причастность, сопроникнутость Божеством. Человеческое естество в Богочеловеке обожено, как начаток, ибо это человечество Бога. И в силу "срастворения" имена взаимно переносимы. Св. Григорий с ударением говорит о страданиях и смерти Бога... Этим он исповедует единство Богочеловеческого Лика. И по той же причине он настаивает на имени Богородица, - "если кто не признает Марии Богородицею, тот отлучен от Божества". Ясно почему, - ибо путь к обожению открывается для нас через единосущное нам человечество Слова, обоженное срастворением и сращением с Богом. Аполлинарий отказывался понять, как могут сраствориться в совершенном единстве "два совершенных..." Ему казалось, что если во Христе Бог соединяется с полной или "совершенной" человеческой природой, то будет двое, "иной и иной", - и Богочеловеческое единство окажется внешним сложением. Такое сложение не может быть спасительным. Рассуждение Аполлинария опирается на предпосылку, что все действительное или "совершенное" ипостасно, что каждое естество осуществляется только в индивидах или особях. Поэтому, с одной стороны, полнота человечества во Христе предполагает в нем человеческое лицо или ипостась; и обратно, с другой стороны, - единство Богочеловеческого Лика означает единство природы, предполагает υ.
Чтобы доказать действительность Богочеловеческого единства, Аполлинарий был поэтому вынужден отрицать "совершенство" или полноту человечества во Христе, - "несовершенное, соединившись с совершенным, не порождает двойства..." Другая соотносительная возможность, - отрицать полноту Божества во Христе - для Аполлинария была неприемлема. Это означало бы прямой отказ от спасения... Ему казалось, и не без оснований, что в такую крайность впадают антиохийские богословы... Вместе с тем, Аполлинарий считал невозможным соединение двух умов - между двумя началами мысли и воли неизбежно противоборство... И это тем более, что человеческий ум по природе греховен... Таким образом он приходил к отрицанию во Христе человеческого ума, свободного и удободвижного, - Христос воспринял только одушевленную плоть, только тело и душу, но не "дух", не "ум..." Это именно "воплощение", не "вочеловечение..." Аполлинарий был трихотомистом и трихотомически определял, что во Христе плоть и душа - человеческие, а "дух" - Божество Слова. Отсюда человечество Христа только подобно, а не единосущно нам... При том во Христе плоть (одушевленная) "сосуществлена" Божеству, ибо сама по себе она не может существовать, есть только отвлеченность, существует только в Слове, принявшем ее в себя при соединении. Во всяком случае, Аполлинарий отрицает всякую самодвижность за человечеством Христа. Это только орудие, орган Слова.
Единство из движимого и двигателя, - поясняет он в духе Аристотеля. - Св. Григорий не останавливается на философских предпосылках Аполлинария, не оспаривает его отождествления природы и лица: υ и υο. Он обращается к сотериологической идее Аполлинария и ее опровергает. Он стремится показать, что именно при предположениях Аполлинария спасение невозможно, ибо действительного соединения не происходит. "Если в Нем плоть без ума, то я обманут, - восклицает он, - кожа моя, но чья же душа?" Св. Григорий подчеркивает неразложимое единство человеческой природы, - нельзя разлагать человека на части. В сущности аполлинаристы отрицают человека: "Отвергая человека и внутренний образ через вводимую ими новую и только видимую личину, они очищают только видимое наше..., и когда вводят более призрак плоти, нежели действительную плоть, вводят такую плоть, которая не испытывает ничего свойственного нам, даже и того, что свободно от греха". Св. Григорий справедливо замечает: "Божество с одною плотию еще не человек". Итак, "воплощение", которое не может быть названо "вочеловечением", не спасительно... "Ибо невоспринятое не уврачевано, но что соединилось с Богом, то и спасено. Если Адам пал одною половиною, то воспринята и спасена только половина. Но если пал всецело, то со всецелым Родившимся соединился и всецело спасается".
"Да не приписывают Спасителю одних только костей и жил, и облика человеческого! - восклицает Григорий, и заключает. - Соблюди целого человека и присоедини Божество". На недоумение Аполлинария, "как могут совместиться два совершенных", св. Григорий отвечает, что этого "совмещения" не должно представлять себе телообразно. Тела действительно взаимно непроницаемы и "сосуд в один медимн не вместить двух медимнов". Но не так обстоит в области "мысленного и бестелесного". "Смотри, и я вмещаю в себе душу и ум, и слово, и Духа Святого. И еще прежде меня мир сей, т.е. сия совокупность видимого и невидимого, вмещал в себе Отца и Сына и Святого Духа. Такова природа всего умопредставляемого, что оно не телообразно и неразделимо соединяется с подобным себе и с телами. И многие звуки вмещаются в одном слухе, и зрение многих помещается на одних и тех же видимых предметах, и обоняние - на тех же обоняемых. Но чувства не стесняются или не вытесняются одно другим, и ощущаемые предметы не умаляются от множества ощущающих". Конечно, соединение Бога и человека есть тайна. Но мы можем ее приблизить к нашему пониманию и при том как раз только под условием отрицаемого Аполлинарием восприятия ума человеческого.
Ум в человеке есть высшее и Богообразное, и именно с умом может соединиться Бог, Ум Высочайший, - как "с ближайшим и наиболее сродным..." Если соединение двух Умов неисследимо, оно все же не противоречиво. А предполагаемое Аполлинарием сочетание невероятно, во всяком случае оно необходимо окажется внешним, - "у них однородная личина и зрелищное лицедейство": Бог "под завесою плоти", но не Богочеловек. Ссылка на греховность ума не убедительна: разве не греховна и плоть. И к тому же разве не ради уврачевания воспринимает Бог человеческое естество... "Если воспринято худшее, чтобы оно освятилось воплощением, почему не быть воспринятым и лучшему, чтобы оно освятилось вочеловечением. Если брение приняло в себя закваску и соделалось новым смешением, то как же не принять в себя закваску образу и не сраствориться с Богом, обожившись чрез Божество". Не выходит ли у Аполлинаристов, что только ум из всего состава человеческого окончательно неисцелим, совершенно презрен и осужден... Св. Григорий отвечает на это укором в телопоклонничестве, - "ты поклонник плоти, ибо вводишь человека не имеющего ума". Напротив, если ум и нуждается во врачевании, он более всего и может быть исцелен, как образ Божий. "Восстановление образа" и есть смысл человеческого спасения, и Слово приходит к человеку именно как Первообраз к образу. Здесь Христология смыкается у св. Григория с его религиозным идеалом.