Страница 3 из 69
самом сожжении мы почти не имеем других сведений, кроме сообщенных Гоголем в
последнем из «Четырех писем к разным лицам по поводу «Мертвых душ»,
напечатанных в той же книге. «Не легко было сжечь пятилетний труд, производимый
с такими болезненными напряженьями, где всякая строка досталась потрясеньем,
где было много того, что составляло мои лучшие помышления и занимало мою
душу».
В этом же письме Гоголь указал и на причины сожжения: «Появленье второго
тома в том виде, в каком он был, произвело бы скорее вред, нежели пользу.
<…> Бывает время, когда нельзя иначе устремить общество или даже все
поколенье к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости;
бывает время, что даже вовсе не следует говорить о высоком и прекрасном, не
показавши тут же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого».
В несомненной связи с сожжением второго тома и созданием «Завещания»
находится и попытка Гоголя в конце июня — начале июля 1845 года оставить
литературное поприще и уйти в монастырь. Об этом рассказывает в своих
«Записках» Марфа Степановна Сабинина — дочь веймарского православного
священника Степана Карповича Сабинина: «Он (Гоголь. — В.
В.) приехал в Веймар, чтобы поговорить с моим отцом о своем желании
поступить в монастырь. Видя его болезненное состояние, следствием которого было
ипохондрическое настроение духа, отец отговаривал его и убедил не принимать
окончательного решения»[3]. О состоянии души
Гоголя в данный момент свидетельствует и следующий эпизод из рассказа
Сабининой: «Моей матери он подарил хромолитографию — вид Брюлевской террасы[4] она наклеила этот вид в свой альбом и
попросила Гоголя подписаться под ним. Он долго ходил по комнате, наконец сел к
столу и написал: «Совсем забыл свою фамилию: кажется, был когда-то Гоголем».
Эта фраза заставляет вспомнить осуждение писателем своих сочинений в библиотеке
отца Иоанна Базарова — Гоголь как бы видит себя уже монахом.
В Веймаре Гоголь был вместе с графом Толстым, чьи устремления также были
направлены к монашеству. Отзвук поездки в Веймар можно найти в письме Гоголя
«Нужно проездиться но России», вошедшем в «Выбранные места…» и адресованном
графу Толстому: «Нет выше званья, как монашеское, и да сподобит нас Бог надеть
когда-нибудь простую ризу чернеца, так желанную душе моей, о которой уже и
помышленье мне в радость. Но без зова Божьего этого не сделать. Чтобы
приобресть право удалиться от мира, нужно уметь распроститься с миром.
<…> Нет, для вас так же, как и для меня, заперты двери желанной
обители. Монастырь ваш — Россия!»
По словам В. А. Жуковского, настоящим призванием Гоголя было монашество. «Я
уверен, — писал Жуковский П. А. Плетневу в марте 1852 года из Бадена, получив
известие о смерти Гоголя, — что если бы он не начал свои «Мертвые Души»,
которых окончание лежало на его совести и все ему не давалось, то он давно бы
был монахом и был бы успокоен совершенно, вступив в ту атмосферу, в которой
душа его дышала бы легко и свободно»[5].
Гоголь — одна из самых аскетических фигур нашей литературы. Последнее его
десятилетие проходит под знаком все усиливающейся тяги к земному претворению
христианского идеала. Не давая важнейших обетов монашества — целомудрия и
нестяжания, — он воплощал их в своем образе жизни. «Нищенство есть блаженство,
которого еще не раскусил свет. Но кого Бог удостоил отведать его сладость и кто
уже возлюбил истинно свою нищенскую сумку, тот не продаст ее ни за какие
сокровища здешнего мира».
Однако подлинный трагизм ситуации заключался в том, что монашеский склад был
только одной и, вероятно, не главной стороной гоголевской натуры.
Художническое начало побеждало в нем; кризис Гоголя — следствие глубочайшего
внутреннего конфликта между духовными устремлениями и писательским даром.
Еще по меньшей мере дважды Гоголь пытался если не уйти в монахи, то хотя бы
приблизиться к монастырю — в конце жизни он собирался на Афон и несколько раз
ездил в Оптину Пустынь. Одним из ключевых моментов его духовного развития стало
паломничество в Иерусалим в 1848 году.
О своем намерении совершить путешествие в Святую Землю Гоголь публично
объявил в предисловии к «Выбранным местам…», прося при этом прощения у своих
соотечественников, испрашивая молитвы у всех в России — «начиная от святителей»
и кончая теми, «которые не веруют вовсе в молитву», — и в свою очередь обещая
молиться о всех у Гроба Господня.
В 1847 году в Иерусалиме в связи с большим числом паломников из России была
основана Русская Духовная миссия. Начальником ее был назначен архимандрит
Порфирий (Успенский), впоследствии епископ Чигиринский, крупнейший знаток
культуры христианского Востока; в составе миссии находились также иеромонах
Феофан (Говоров), будущий епископ Тамбовский, Владимирский и Суздальский,
знаменитый Затворник Вышинский (прославленный в лике святых Поместным Собором
Русской Православной Церкви в 1988 году), и только что окончивший Петербургскую
семинарию молодой священник отец Петр Соловьев. Последний оставил воспоминания
о встрече с Гоголем в январе 1848 года на пароходе «Истамбул», следовавшем к
берегам Сирии — в Бейрут, откуда миссия должна была отправиться в Иерусалим.
Архимандрит Порфирий отрекомендовал Гоголю отца Петра как художника. Гоголь
показал тому маленький образ Святителя Николая и спросил его мнения о работе.
«По всему видно было, что он высоко ценил в художественном отношении свою икону
и дорожил ею как святынею», — вспоминал отец Петр[6].
Из Бейрута Гоголь и его спутник, отставной генерал М. И. Крутов, в
сопровождении нежинского однокашника Гоголя, русского генерального консула в
Сирии и Палестине К. М. Базили отправились в Иерусалим. Примерно в середине
февраля 1848 года в записной книжке Гоголя появляется запись: «Николай Гоголь —
в Св. Граде».
Пребывание Гоголя в Святой Земле — довольно неясный эпизод его духовной
биографии. Он осуществляет все то, что полагается паломнику: проходит по
местам земной жизни Спасителя, говеет и приобщается Св. Тайн у Гроба Господня,
молится за всю Россию — подобно своему далекому предшественнику, древнерусскому
поклоннику игумену Даниилу, который в XII веке молился здесь за себя и еще
больше за Русскую Землю.
Гоголевское описание Литургии у Гроба Господня исполнено высокого
воодушевления и теплого чувства: «Я стоял в нем (алтаре. — В. В
) один: передо мною только священник, совершавший Литургию. Диакон,
призывавший народ к молению, уже был позади меня, за стенами Гроба. Его голос
уже мне слышался в отдалении. Голос же народа и хора, ему ответствовавшего, был
еще отдаленнее. Соединенное пение русских поклонников, возглашавших «Господи,
помилуй» и прочие гимны церковные, едва доходило до ушей, как бы исходившее из
какой-нибудь другой области. Все это было так чудно! Я не помню, молился ли я.
Мне кажется, я только радовался тому, что поместился на месте, так удобном для
моленья и так располагающем молиться. Молиться же собственно я не успел. Так
мне кажется. Литургия неслась, мне казалось, так быстро, что самые крылатые
моленья не в силах бы угнаться за нею. Я не успел почти опомниться, как
очутился перед Чашей, вынесенной священником из вертепа для приобщенья меня,
недостойного…» (из письма В. А. Жуковскому в апреле 1848 года).
Однако в целом паломничество, видимо, не дало тех плодов, на которые Гоголь
надеялся, — некоего духовного просветления. «Мое путешествие в Палестину точно
было совершено мною затем, — писал он тому же Жуковскому в феврале 1850 года, —
чтобы узнать лично и как бы узреть собственными глазами, как велика
черствость моего сердца. Друг, велика эта черствость! Я
удостоился провести ночь у Гроба Спасителя, я удостоился приобщиться от Святых
Тайн, стоявших на самом Гробе вместо алтаря, — и при всем том я не стал лучшим,
тогда как все земное должно бы во мне сгореть и остаться одно небесное».
Позднее Гоголь не раз говорил и писал о новой поездке в Иерусалим. Однажды
Н.Н. Сорен, рожденная Смирнова, дочь Александры Осиповны, тогда еще маленькая
девочка, спросила его: «А меня возьмете в Иерусалим?» Гоголь ответил задумчиво:
«Я не скоро поеду; мне нужно прежде кончить дело».
В Иерусалиме Гоголю побывать больше не удалось — как не удалось ему и
съездить на Афон, куда он также стремился. Летом 1850 года И. С. Аксаков
извещал родных, что получил письмо от А. О. Смирновой, которая пишет, что