Страница 3 из 5
Но, поскольку верх всякой добродетели — послушание духовным отцам и отсечение своей воли, этим он обладал в такой мере, как изъяснили мы уже боголюбию вашему, и много выше того, ибо даже незначительные помыслы с плачем открывал он блаженному Иованэ и просил епитимьи и прощения. Описание со тщанием других его добродетелей я пропускаю, ибо истинно всяких добродетелей исполнен был этот блаженный: смирения, искренности и безгрешности.
И всегда говаривал он великому Иованэ так:
"Отче, сам знаешь, что я великий грешник, и смерть моя близка, и я не покорен святости вашей, но волю мою и самого себя по Боге тебе вручаю; как хочешь, спасай мою душу".
(15) Видя его столь горячее стремление, блаженный отец Иованэ весьма старался, дабы не обрелось в нем никакого совершенно недостатка, и достойно почитал его, и уважал, и покоил, и миловал старость его.
Но поскольку великий Торник воспитан был в полках и походах, то об этих и подобных делах любил поговорить, и, как мы сказали, отец Иованэ оберегал его и не хотел обличить его, дабы не уязвить <раз>ум его, и, так как были в то время мужи избранные и почетные, входили к нему и рассказывали ему о всем вышесказанном. Тогда, Иованэ, увидев, что по простоте поступает так, устрашился, как бы за это не подвергнуть его какой-нибудь духовной опасности, преподобного того и самого себя.
Потому и сказал ему отец Иованэ так: "Дорогой брат, вижу, что благодатью Божией добро управлен в заповедях Божиих, и не желаю, чтобы из-за почтения доставил какой-нибудь убыток душе твоей. Ныне оставь разговоры о тех мирских делах и отныне никому не говори: одному только Габриэлу священнику". А священник тот такой был человек, что из уст его мирского слова не исходило, но все божественное и духовное.
Услышав это, преподобный тотчас пал к ногам его и со слезами говорил так: "И что ты молчал доныне и не обличал меня, святе и богоносне отче?" Отец же Иованэ восставил его и сказал: "Господь да простит тебе, но только отныне избегай". И с тех пор с монастырскими братьями не говорил, только если кто чужой придет и с малым словом обращался к нему.
И так, в таковом духовном жительстве, закончил он дни свои и отошел к Богу, и истинно засвидетельствовали отцы наши о нем так: "Бог простил грехи его и удостоил вечной жизни".
(16) Эти преподобные и блаженные отцы наши великие ценности и многие диковины пожертвовали Великой Лавре и всем святогорским монастырям, которые в те времена были еще бедны и не столь многочисленны. И средине, которое есть место соборное для всей горы, дали множество утвари и достояния. И всем вместе и по отдельности раздали множество ценностей, из которых кое-что вспомним, а иное оставим, дабы не умножать слишком написанное и не надоесть читателям и слушателям.
Итак, Великой Лавре, как сказано, дали златопечать казны на двести сорок четыре драхканов <номисм>, дарованную Иованэ Цимисхием (и их ежегодно получает Лавра из палаты), и остров, именуемый Неос, дарованный царем Василием тому же Иованэ, с которого получается доход ДI <четырнадцать> литр, либо пятнадцать, а порой и двадцать. Опять же дали золота считанного для казны КЕ <двадцать пять> литр, частицу Древа Животворящего в серебряном ковчеге и две большие чаши серебряные и дискос со лжицей и звездицей с серебряной дарохранительницей, все позолоченные.
Облачение напрестольное златошвейное и другое, оксиноновое. Две книги Златоустовы — Маргарит, другую книгу — святого Ефрема, другую книгу — Поучения святого Кирилла, другую книгу, в которой писаны все Ветхие книги и Пророки и Маккавеев, другую книгу — Праздничную избранных святых, Четвероглав в золотом переплете и с серебряными застежками и Крестом.
Крест требный серебряный позолоченный с мелазмаговыми иконами, образ Распятия росный великий, в сотню драхканов оцененный; другой великий образ Деисис, другой образ Снятия со Креста, Никифором царем дарованный, другой образ — иконостас Двенадцати апостолов, другой образ росный святого Евстратия. И ладану сто литр, и четыре мула, и три лошади, и корабль в пятьсот модиев.
И келий, потратившись на их строительство: на верхние — пятьсот драхканов и на нижние — сто номисм, и иное подобное. И все это списали мы со списка руки самого святого отца Эптвимэ, а значит, оно истинно и неложно.
(17) Также средине дали злата в индикт I <десять> четырнадцать литр, чтобы разделить на всех. Опять же в индикт AI <одиннадцать> раздали иные ДI <четырнадцать> литр. И дали Карейской церкви, которая есть общий собор, сосуды серебряные позолоченные с иконками, и иконостасе Господскими праздниками, и толкование Евангелия, и три иконы великие деисусные, и два скараманга <плаща?
> <paenulas ad arcendam pluviam — scaramanga — PP.>, и двух мулов. И дали иконому средины одну литру казны для расходов средины — для покупки паникадила, вешапаков <футляр? — И. 3. — uncinos — гнезда — РР.> и цепей и больших свеч. Опять же по смерти Торника ГI <тринадцатого> индикта дали Горе на раздел двадцать восемь литр. И эрисону [4] дали дома, купленные за семь литр с оградой, для пребывания приходящей братии, опять же там же дали виноградник отборный, оцененный в пять литр.
И все это также написали мы от написанного отцами. А розданное каждому по отдельности кто исчислит, об этом сами дела их громко проповедуют и Богом исчислены на небесах! И отец Эптвимэ, кроме написанного выше, дал средине двести драхканов для своего монастыря святого Евфимия, который построил он вне горы, когда отошел от настоятельства. А здесь оставим речь обо всем этом, ибо, как сказано, и невозможно высказать по отдельности все дела милосердия их, ибо более всех добродетелей возлюбили они милость и, яко одеждою, одеялись ею.
VI. (18) По преставлении Торника задумал блаженный отец наш Иованэ взять сына своего и несколько учеников и бежать в Спанию <Испанию> — ибо с самого начала тяготился соперничеством и мятежом, но сносил до времени ради назидания Торника и приобретения души его — ибо наслышан был, что грузин немалые роды и племена укоренены там. И за этим отправился даже до Авидоса, дабы найти там корабль, идущий в сторону Спании, и отправиться туда.
И тот, кто правил в то время в Авидосе, весьма возлюблен был отцом Иованэ, и ради дружбы открыл ему он помысел свой. Но тот воспрепятствовал и сколько было возможно удерживал его. И, увидев, насколько <нрзб.> отец Иованэ в своем замысле, открылся ему и сказал так: "Святой отец, тебе не неведомо, какую любовь имеют цари к преподобию твоему, и, если пропущу тебя, великое зло ожидает меня.
Напишу я царям — и как прикажут, так и поступай". И как написал, приказали цари направить его в столицу. И, когда взошли, с великою честью приветствовали его цари и сильно обвиняли и сказали так: "Святые отцы, мы имеем великую любовь к святости вашей, и что это вы так бежите от нас и отправляетесь в чужую страну?" В ответ блаженный Иованэ сказал им: "Благоверные и самодержавные цари!
Я был убогий мирской человек, живя в миру и повинный во всяком прегрешении, и желал удалиться как-то на чужбину и спасать душу свою и пребывать в убожестве. И не знаю, как так вышло. Пришел родственник мой Торник, и через него впал я в великую борьбу и людские собрания, и желаю быть свободным от всего этого и позаботиться наконец о своей душе".
Долго держали они его в великом почете, а потом многими настояниями едва убедили его вернуться опять в монастырь и отпустили его с большими дарами. И так вновь вернулся он в свой же монастырь, и немного времени спустя заболел суставами, и многие годы, распростертый, лежал на одре и терпел сильнейшие боли. И всегда благодарил Бога и так радовался о своей жестокой болезни, как о сокровище весьма великом и почести и даре царском.
И, видя таковое свое бессилие, Эптвимэ молил отца, дабы принял заботу о монастыре. А тот с почтением настаивал, чтобы помиловал его, ибо тяготился мятежом мира сего и не принимал мятежа и впадения в него. Но, поскольку невозможно было противиться старому и изможденному болезнями отцу, хочешь не хочешь, — покорился ему и, покуда пребывал тот во плоти, с послушанием и по повелениям его управлял делами монастыря как эконом и без его повеления не делал ничего.