Страница 21 из 113
^Ср. Письмо 52; ed.Gallay, 48-49 = 2.487. ^О дидактической поэзии Григория см. Ackermann. Poesie. ^Необходимость такой замены стала особенно очевидной во времена Юлиана, который в своих эдиктах указывал на несоответствие воззрений греческих поэтов и философов христианскому мировоззрению (ср. вышеупомянутый Эдикт об учителях). ^Греч. ametria может означать также "отсутствие поэтического метра". ^Или "метре". ^PG 37, 1331-1333 = 2.408-409. ^PG 37, 755-760 = 2.41-43. В последних двух строках речь идет о грехопадении Адама. ^Ср. Rapisarda. Pessimismo. ^Намек на имя Нектария (букв. "сладкий"), преемника Григория на Константинопольской кафедре. ^PG 37, 1387-1389 = 2.125. ^PG 37, 776 = 2.48. ^PG 37, 787-788 = 2.123. ^PG 37, 771 = 2.46. ^PG 37, 1305 = 2.78. ^PG 37, 1347 = 2.79. ^PG 37, 775 = 2.48. ^PG 37, 1420-1421 = 2.124. ^Об этом тексте см. Martroye. Testament. ^См. PG 36, 389-396 (отсутствует в рус. пер.). ^PG 37, 1450 = 2.339. ^
Глава II
Покинув Константинополь, Григорий вернулся на родину с твердым намерением навсегда оставить общественную активность и "сосредоточиться в Боге": [1] он желал посвятить остаток дней уединению и молитве. Однако в Назианзе он нашел церковные дела в том же состоянии, в котором оставил их шесть лет назад; епископ так и не был избран. Городской клир обратился к Григорию с той же просьбой, с которой обращались к нему после смерти Григория-старшего - принять на себя управление епархией. В течение приблизительно одного года Григорий, несмотря на частые болезни, управлял епархией своего отца, но "как посторонний", т.е. по-прежнему как епископ другого города. [2]В 382 г. в Константинополе состоялся еще один церковный Собор, на который звали Григория, но он решительно отказался ехать: "Я, по правде сказать, так настроен, чтобы избегать всякого собрания епископов, потому что не видел я еще ни одного Собора, который бы имел благополучный конец и скорее избавлял от зол, чем увеличивал их". [3] Участие в Соборе 381 г., который закончился для Григория столь плачевно, отбило у него всякую охоту к подобным мероприятиям: "Не буду заседать на собраниях гусей или журавлей, дерущихся между собой без причины, где раздор, где битва, и где, прежде всего, все постыдные тайные дела враждующих собраны в одно место".
[4]Не поехав на Собор, Григорий, однако, пытался на расстоянии повлиять на его благополучный исход, посылая письма своим влиятельным друзьям. "Философствую в безмолвии,- писал он Софронию-ипарху.-...А вас прошу приложить все усилия, чтобы хотя бы теперь, если уж не прежде, пришли в согласие и единство части вселенной, жалким образом разделившиеся, и особенно если увидите, что раздор у них не по вероучительным причинам, а из-за частных мелочных притязаний, как я заметил". [5] В письме к Сатурнину Григорий выражал опасение, что новый Собор закончится так же постыдно, как и прежний, и что на Соборе могут вернуться к рассмотрению его дела. [6]К концу 383 г. здоровье Григория было окончательно подорвано, и он попросил отставки у епископа Феодора Тианского. В письме к нему Григорий жаловался на плохое здоровье и постоянные нападения аполлинариан, прося назначить для назианзской Церкви нового епископа:...Несправедливо страдает Божия паства, лишенная пастыря и епископа из-за моей мертвости. Ибо держит меня болезнь: она внезапно удалила меня от (управления) Церковью и теперь ни к чему я не годен, всегда нахожусь при последнем издыхании, еще более ослабеваю от дел... Я уже не говорю о прочем - о том, что восставшие ныне аполлинариане сделали Церкви и чем угрожают... Остановить это не под силу моему возрасту и моей немощи…
[7]Феодор удовлетворил просьбу Григория и назначил в Назианз хорепископа Элладия, одного из ближайших помощников Григория. Последний удалился в свое фамильное имение в Арианзе, где и провел остаток дней. То, к чему он всегда стремился - уединение и досуг - было, наконец, дано ему. [8] Он вел аскетический образ жизни, хотя и сохранял за собой все свое владение. На время Великого поста он давал обет молчания, при этом продолжая писать письма и стихи и даже принимать гостей, но молча. [9] Свой досуг Григорий посвящал по-преимуществу литературным занятиям. Он был уверен в ценности собственного литературного творчества и предвидел, что его сочинения переживут его: "Мой дар - слово; оно, всегда переходя далее, достигнет, может быть, и будущих времен". [10] В этом предвидении Григорий не ошибся.Находясь в Арианзе, Григорий вел обширную переписку с людьми самых разных категорий - с епископами, священниками, монахами, риторами, софистами, военачальниками, государственными чиновниками и представителями местной знати. Содержание этих писем очень разнообразно: от жалоб на здоровье до ходатайств о том или ином из близких Григорию людей, от советов относительно духовной жизни до рекомендаций, касающихся литературного стиля. Григорий считал письма произведениями искусства, тщательно отшлифовывал каждое письмо и был высокого мнения о своем собственном эпистолярном стиле.
[11] В одном из писем к Никовулу, своему внучатому племяннику, воспитанием которого он занимался на старости лет, Григорий говорит о нормах эпистолярного жанра:Мера письма - необходимость: не надо ни удлинять его, если предметов немного, ни укорачивать, если предметов много... Вот, что знаю о длине письма; что же касается ясности, то известно, что надо, по возможности, избегать книжного слога и приближаться к разговорному... Третья принадлежность писем - приятность. Ее же соблюдем, если будем писать не совсем сухо, не без изящества, не без прикрас, и, как говорится, не без косметики и не обстрижено, то есть не без мыслей, пословиц и изречений, а также шуток и загадок, ибо всем этим подслащается письмо. Однако, не будем пользоваться этим сверх меры: когда ничего этого нет, письмо грубо, а когда этого слишком много, письмо напыщено. Все это должно использоваться в такой же мере, в какой - красные нити в тканях... Вот что касательно писем посылаю тебе в письме. [12]Никовул был, надо полагать, благодарным учеником: он не только усваивал уроки Григория, но и, по его заданию, занимался подготовкой коллекции его писем к публикации. [13]К позднему периоду жизни Григория относятся его автобиографические поэмы, стихотворения на богословские и нравственные темы, а также многочисленные стихотворения дидактического характера.
[14] В числе последних - поэтические переложения библейских и евангельских эпизодов, притч и изречений Иисуса Христа: используя классические формы, Григорий наполнял их христианским содержанием. Арианзский отшельник задался целью создать своего рода компендиум христианской учебной литературы для юношества, которая могла бы заменить собою в качестве образцов для изучения и подражания произведения классиков языческой античности. [15] Об этой цели своего творчества говорит сам Григорий, когда перечисляет причины, побуждающие его писать стихи:Во-первых, я хотел, трудясь для других,Тем самым связать собственную неумеренность, [16]Чтобы, хотя и писать, но немного,Заботясь о мере. [17] Во-вторых, юношамИ, конечно, всем, кто любит словесность,Хотел я, словно некое приятное лекарство,Дать нечто привлекательное для убеждения к полезному,Чтобы искусством подсластить горечь заповедей...В третьих... не хочу, чтобы в словесностиПреимущество перед нами имели чужие...В-четвертых, изнуряемый болезнью,Я обретал радость в стихах, как старый лебедь,Который говорит сам с собою и хлопает крыльями,Воспевая не песнь плача, но песнь исхода. [18]Автобиографические стихи позднего периода приоткрывают перед нами внутренний мир Григория в годы его старости. Он много думает о смысле жизни и о смысле страданий.
Как и прежде, он любит предаваться размышлениям на лоне природы:Вчера, сокрушенный своими скорбями, сидел я вдали от людейВ тенистой роще, и скорбел душой.Ибо люблю такое лекарство в страданиях,Охотно беседуя сам со своей душой.Ветерки шептали вместе с поющими птицами,Навевая сон с древесных ветвей,Особенно тому, кто изнемог душой. А с деревьевЗвонкие кузнечики, любимцы солнца,Оглашали своим треском весь лес.Рядом была прохладная вода, которая омывала мои ноги...Я же, увлекаемый парением ума,Наблюдал в себе такую борьбу мыслей.Кем я был? Кто я есмь? Кем я буду? Не знаю этого ни я,Ни тот, кто превзошел меня мудростью...Я есмь. Но скажи, что это значит? Что-то от меня уже в прошлом,Чем-то я являюсь сейчас, а чем-то буду, если только буду...Говорят, что есть страна без зверей, как некогда Крит,И есть страна, где не знают холодных снегов;Но из смертных никто никогда еще не мог похвалиться тем,Что, не испытав тяжких бедствий жизни, перешел отсюда.Немощь, нищета, рождение, смерть, вражда, злые люди -Эти звери на суше и на море - все скорби: такова жизнь!И как видел я много несчастий, ничем не подслащенных,Так не видел ни одного блага, которое было бы полностьюЛишено скорби - с тех пор, как к горькому наказаниюПриговорило меня пагубное вкушение и зависть противника. [19]В поздних стихах Григория преобладают пессимистические настроения.