Страница 22 из 113
[20] Он часто вспоминает о прежних обидах, жалуется на одиночество и болезни, говорит о старости и богооставленности.
Нередко слышна в его словах неудовлетворенность сделанным, опасение за то, что останется незавершенным труд его жизни, что некому будет отредактировать и подготовить к изданию его сочинения:...Я плачу о том, что отвернулось от меня животворное окоВеликого Христа, Который когда-то внимательно следил за мною,Готовил меня к славе еще во чреве чистой матери моей,Избавлял от холодного моря и от страстей.Плачу о том, что потерял я бразды правления богомудрым народом:Хотя и не сам бросил их, однако не держу их в руках.Ибо этот народ прежде радовался моим речам,Когда благодаря моему языку озаряло его тройственное сияние.А теперь.., прильнув слухом к языку моему,Народ жаждет источника, который раньше тек для многих,Но он не дает ему и малой капли.Другие источают сладкий поток, [21] но слушателиСкорбят, ибо лишены слова своего отца.Где мои всенощные бдения, во время которых незыблемоУтверждал я свои ноги, как одушевленный камень,Или один беседуя со Христом, или вместе с народомНаслаждаясь священными песнями, исполняемыми антифонно?Где сладкая боль в утомленных коленах, когдаПроливал я горячие слезы и собирал помраченный ум?Где руки, кормившие бедных, служившие больным?До чего доходит истощение обессилевших членов?Больше не воздеваю рук перед чистыми жертвами,Чтобы приобщаться страданиям великого Христа.Больше не устраиваю празднеств в честь победоносных мучеников,Не чествую похвальными
словами драгоценную их кровь.На книгах моих плесень, речи недокончены;Какой человек будет столь дружелюбен, чтобы довести их до конца?Все умерло у еще живого. Жизнь моя едва теплится:Она слабее, чем у корабля, разваливающегося по швам. [22]Мысль о скоротечности и суетности человеческой жизни - лейтмотив поздней поэзии Григория. Жизнь человека сравнивается с театральной пьесой, [23] с непрестанно вращающимся колесом, [24] волейбольным мячом, [25] с игрой в шашки. [26] Все меньше остается в распоряжении Григория благ и радостей земной жизни; все больше ум его занят мыслью о предстоящей кончине. Григорий говорит о себе как об одиноком страннике, лишившемся родителей и родины и ожидающем скорой смерти. [27] Он пресыщен жизнью и думает о мире ином. [28] Чувствуя приближение последнего часа, он заповедует своим потомкам не забывать о конце земного странствия и о Страшном Суде:Последний подвиг жизни близок; несчастное плавание кончено;Уже и наказание вижу за ненавистные злые дела,Мрачный тартат, пламя огня, глубокую ночь,Позор того, что сейчас сокрыто, а тогда будет изобличено...Много страдал я, и мысль объемлется страхом: не начали лиПреследовать меня страшные весы правосудия Твоего, О Царь?Пусть сам я понесу свой жребий, перейдя отсюда...Но вам, будущим поколениям, заповедую: нет пользыВ настоящей жизни, потому что у жизни есть конец! [29]Григорий умер в возрасте около 60 лет.
Перед смертью он позаботился о том, чтобы его имущество не пропало, и составил Завещание. [30] Нескольких своих рабов он освободил еще при жизни; других - посмертно, впрочем, надо полагать, далеко не всех. [31] Он позаботился также и о том, чтобы его гробница не осталась без соответствующей надписи, и составил несколько эпитафий самому себе. Вот одна из них:С младенчества призывал меня Бог ночными видениями.Я достиг пределов мудрости. Плоть и сердцеОчистил я Словом. Нагим бежал я из пламени мира сего,Сделавшись Аароном для отца моего Григория. [32]
***
Жизнь Григория Богослова никак не назовешь счастливой. Скорее она представляет собой сплошную цепь бедствий, во всяком случае если говорить о времени после его священнической хиротонии. Церковная карьера Григория складывалась на редкость неудачно: он был рукоположен на несуществующую кафедру, служил в чужой епархии и, взойдя на патриарший престол, был в скором времени смещен.Величие Григория раскрывается не столько из внешних обстоятельств его жизни, сколько из его внутреннего опыта, который запечатлен на страницах его произведений. Несмотря на бурную жизнь, полную внешних потрясений, тревог, неудач и бедствий, он умел сохранять живую внутреннюю связь с Богом, имел глубокий мистический опыт. Он, бесспорно, был одним из самых великих богословов, каких когда-либо знала христианская Церковь. О Григории как духовном писателе, как богослове, философе и мистике пойдет речь в следующих главах нашей книги.PG 37, 1164 = 2.391. ^Письмо 182; ed.Gallay, 131 = 2.503. ^Письмо 139; ed.Gallay, 95 = 2.478. ^PG 37, 1268 = 2.396. ^Письмо 135; ed.Gallay, 98-99 = 2.471. ^Письмо 132; ed.Gallay, 97 = 2.506. ^Письмо 152; ed.Gallay, 111-112 = 2.489. ^О любви Григория к уединению см. Szymusiak. Solitude. ^Ср. Письма 106-120; ed.Gallay, 84-90 = 2.474-477. Ср. PG 37, 1307 = 2.92. ^Сл. 7, 16; PG 35, 776 = 1.169. ^О языке и стиле писем Григория см. Gallay. Langue. ^Письмо 51; ed.Gallay, 47-48 = 2.426-427.
^Ср. Письмо 52; ed.Gallay, 48-49 = 2.487. ^О дидактической поэзии Григория см. Ackermann. Poesie. ^Необходимость такой замены стала особенно очевидной во времена Юлиана, который в своих эдиктах указывал на несоответствие воззрений греческих поэтов и философов христианскому мировоззрению (ср. вышеупомянутый Эдикт об учителях). ^Греч. ametria может означать также "отсутствие поэтического метра". ^Или "метре". ^PG 37, 1331-1333 = 2.408-409. ^PG 37, 755-760 = 2.41-43. В последних двух строках речь идет о грехопадении Адама. ^Ср. Rapisarda. Pessimismo. ^Намек на имя Нектария (букв. "сладкий"), преемника Григория на Константинопольской кафедре. ^PG 37, 1387-1389 = 2.125. ^PG 37, 776 = 2.48. ^PG 37, 787-788 = 2.123. ^PG 37, 771 = 2.46. ^PG 37, 1305 = 2.78. ^PG 37, 1347 = 2.79. ^PG 37, 775 = 2.48. ^PG 37, 1420-1421 = 2.124. ^Об этом тексте см. Martroye. Testament. ^См. PG 36, 389-396 (отсутствует в рус. пер.). ^PG 37, 1450 = 2.339. ^
Жизнь человека в церкви и обществе
Мы начнем анализ учения св. Григория с рассмотрения некоторых наиболее характерных для него тем, связанных с жизнью человека как члена христианской Церкви и в то же время гражданина своей страны, занимающего определенную степень в общественной иерархии Восточно-Римской империи IV века.Посвятив много лет изучению риторики и других гуманитарных наук, Григорий высоко ценил образованность и ученость: об этом, а также о его восприятии философии, пойдет речь в первом разделе настоящей главы. Затем мы остановимся на нравственном учении Григория и рассмотрим некоторые социальные темы, которые затрагиваются в его произведениях. Мы также проанализируем его понимание брака, девства, монашества, священства и епископства. Наконец, будет рассмотрено его понимание церковного праздника как средства приобщения человека к Божественной реальности.
1. Ученость и философия
Мы начнем анализ учения св. Григория с рассмотрения некоторых наиболее характерных для него тем, связанных с жизнью человека как члена христианской Церкви и в то же время гражданина своей страны, занимающего определенную степень в общественной иерархии Восточно-Римской империи IV века.Посвятив много лет изучению риторики и других гуманитарных наук, Григорий высоко ценил образованность и ученость: об этом, а также о его восприятии философии, пойдет речь в первом разделе настоящей главы. Затем мы остановимся на нравственном учении Григория и рассмотрим некоторые социальные темы, которые затрагиваются в его произведениях. Мы также проанализируем его понимание брака, девства, монашества, священства и епископства. Наконец, будет рассмотрено его понимание церковного праздника как средства приобщения человека к Божественной реальности.
Ученость
Христианство с самого начала своего существования противопоставило себя "мудрости человеческой" - "мудрости мира сего". Об этом много говорил апостол Павел: "И слово мое и проповедь моя не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении Духа и силы, чтобы вера ваша утверждалась не на мудрости человеческой, но на силе Божией". [1] Согласно Павлу, для человеческой мудрости христианство есть безумие, юродство; но и сама мудрость века сего обращается в безумие при встрече с христианством: "Не обратил ли Бог мудрость века сего в безумие? Ибо когда мир в своей мудрости не познал Бога в премудрости Божией, благоволил Бог юродством проповеди спасти верующих". [2] Под человеческой мудростью в данном случае подразумевается многообразное наследие античной учености, которой противопоставляется учение и искупительный подвиг Христа: "Ибо и иудеи требуют чудес, и эллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для иудеев соблазн, для эллинов же безумие". [3]Однако было бы неверно считать, что отношение христианства к наследию античной учености сводилось к полному отрицанию ее. Уже во II-III вв. появилось стремление со стороны христиан ассимилировать, т.е. творчески усвоить достижения античности. Интенсивный поиск синтеза между христианством и эллинизмом вели, в частности, представители александрийской школы христианского богословия - Климент и Ориген.