Страница 32 из 36
Ваш о. С.
1/14.10.1943
Дорогая Тамара Федоровна
Возвращаю Вам врученную сегодня записку о. Димитрия <…>
Благословляю Вас в день Вашего престольного праздника[144] и счастлив, что мог в этот день совершить божественную литургию в лурмельском храме после почти 5-летнего перерыва, а в частности, последовать приглашению о. Димы,
195
у которого всегда было это желание[145]. Благословляю деток Ваших.
С любовью Ваш о. С.
2 декабря 1943
Дорогая Тамара Федоровна
Спешу Вам ответить через Константина Васильевича. Во-первых, рясу Диме пошлите вне всякого сомнения. Ему она пригодится, а я ее уже давно не ношу и в ней не нуждаюсь. А шарф, очевидно, как раз нужен, я очень рад. И у меня есть другой, так что не думайте. <…>
Да благословит Вас и Ваших деток Господь. Молюсь о Диме и всех его близких повседневно, как умею.
Ваш о. С.
21 дек. 1943
Париж
Дорогая Тамара Федоровна
Только сегодня я узнал о постигшем Вас новом испытании[146]. Всем сердцем с Вами и молю Господа лишь сохранить в здравии и благополучии Вашего любимого, избранника Божьего, удостоенного высшего звания. Хочется надеяться, что это не будет хуже, судя по дошедшим до меня данным, дай Бог и Вам справиться с новым испытанием с тем же мужеством, которое Вы проявляете и проявляли до сих пор. Шлю благословение Вам и деткам Вашим.
С любовью ваш о. С.
12.01.44/30.12.43 Париж
Дорогая Т.Ф., только что получил копию письма о. Димы[147]. Бесконечно умилен и потрясен, радуюсь и утешаюсь на этот образ исповедника, в вере обретающего мужество. Вижу в этом плод духовный его мученичества, и да пошлет
196
Господь Вам силы выдержать такой же плод духовный от Вашего мученичества, которое по-своему не легче, если только не труднее, его креста. С Новым годом, да принесет он радость <…>
Всегда молюсь о всех Вас, как о самых близких и дорогих. Благословляю Вас на Новое Лето благости Божией с упованием, которое вдохновляет Диму, что в этом году будете вместе, и с радостью и благодарением Богу вспоминать о перенесенных скорбях. Боже, умножь в нас веру
Благословляю Вас и деток Ваших.
С любовью Ваш о. С.
Екатерина Рейтлингер. Свидетельство об отпевании о. Димитрия
Письмо к сестре Иоанне (Ю.Н. Рейтлингер)[148]
Рада, что будешь писать портрет покойного о. Димитрия. Я была на его отпевании. Было очень много народу (если принять во внимание, как трудно сейчас путешествие), и удивительно — совершенно несказуемо — стало в храме после того, как Владыка прочел отпускную молитву (когда Церковь, отпуская ему все грехи, как бы напутствуя и благословляя, отпускает его в тот мир, к Господу). В храме стало как-то божественно радостно, светло и торжественно, — словно в Пасху. Вдова его была тоже совсем необыкновенная вдова: без слез, тихая, светлая, сильная и точно тоже какая-то пасхальная… Я таких вдов не видала. Подумала: так христиане и должны провожать своих братьев, своих дорогих близких…
Т. Имбер[149]
O. Димитрий, православный священник.
Он не был красивым: волосы его были плохо причесаны, борода всклокочена, в рясе, видавшей виды. Кроме того, он страдал легким косоглазием. Однако он выделялся среди всех такой лучезарностью, что, думая сейчас о нем, я вижу его красивым.
У него был нежный голос. Я думаю, что у него были действительно красивые бледные руки, <…> настоящие руки интеллигента. Позднее я узнала, что он был слаб здоровьем.
Я вспоминаю его держащим маленькие карточки, на которые он наклеивал фотографии своих «прихожан»[150]. Я думаю, что некоторые из них, — с отрешенными и искаженными чертами лица, — могли бы стать его настоящими прихожанами. Но он сам этого не хотел[151].
Я познакомилась с ним случайно, в разгар оккупации в 1942 г. Мне нужны были фиктивные документы для моей близкой подруги. Она была русской, и мой приятель Л. порекомендовал мне пойти от его имени к этому православному священнику. «Это святой человек, — сказал он мне, — он даст вам ценный совет».
Я отправилась в глубь коридора по направлению к небольшой серой двери и постучала. Дверь тотчас открылась. Я увидела на пороге молодого священника (ему было 37 лет), смотревшего на меня.
«Я пришла по рекомендации мсье Л.», — начала я.
«Я его не знаю», — ответил он.
Смутившись, я сказала: «Тогда, может быть Вы знаете его друга, мсье Р. Он нам говорил о вас…»
«Я не знаю и мсье Р», — ответил он.
В то тревожное время нужно было все время приходить к людям «от кого-то». Неосторожное слово могло стоить жизни. Смутившись окончательно, я открыла рот, чтобы
198
пробормотать извинения и уйти, — но он не дал мне на это время:
«Входите, — сказал он, — так входите же. Раз вы пришли ко мне, значит, у вас есть в том нужда». И он улыбнулся немного смущенно и ласково, словно извиняясь, и приглашающим жестом приоткрыл передо мной шире небольшую серую дверь.
Я очутилась в маленькой, очень узкой комнате, выбеленной известью, с письменным студенческим столом, книгами, церковными фотографиями и очень узким и твердым диванчиком. И на этом диванчике, во всю его длину лежал огромный плюшевый медведь шоколадного цвета, с добродушной и лукавой мордашкой и большим голубым бантом вокруг шеи. Я не знаю, как это объяснить, но именно благодаря этому мишке я смогла, не колеблясь, сказать со всей откровенностью то, что привело меня к нему.
Он доброжелательно выслушал меня, не пропустив ни слова из того, что я сказала. Затем он объяснил то, что он может сделать, и то, что, напротив, опасно и легкомысленно. Бумага, которую я просила, не имела никакой ценности, если она не была официально зарегистрирована Церковью, а это сделать было невозможно. Поэтому он мне дал другую бумагу, которая, должна сказать, его ко многому обязывала. Он спокойно сказал:
«Я думаю, что за мной скоро придут. Они начинают подозревать меня».
Выходя, уже на пороге, я спросила:
«У вас есть дети?»
Его взгляд на мгновенье с нежностью остановился на большом мишке шоколадного цвета, и он ответил: «Дочка. Ей четыре года». Затем он снова посмотрел на меня своим нежным и немного застенчивым взглядом: «А у вас?» Не знаю почему, отвечая, я почувствовала, как слезы поднимаются к горлу: «У меня тоже дочка… Ей шесть…»
199
Через несколько дней я видела его еще раз — я должна была принести ему фотографию моей приятельницы. «Чтоб я смог узнать ее в случае очной ставки», — объяснил он. И тогда я впервые увидела его знаменитую картотеку, составленную из карточек с фотографиями, целые религиозные curriculum vitae[152], которые он, как мне кажется, заучивал наизусть. Сколько Финкельштейнов, Гольдбергов, Абрамовичей скрывались здесь под славянскими именами? Когда речь шла о женщинах, часто встречались еврейские имена, но тогда все эти супруги не-арийцев оказывались урожденными Петровыми, Ивановыми, Глебовыми. Так он надеялся спасти одновременно женщин и их мужей и детей, которые оказывались по супружеству или по происхождению арийцами. <…>
Звание Праведника Мира
В начале 1980-х гг. два видных еврейских общественных деятеля, Лев Поляков и Георгий Веллерс, решили ходатайствовать перед иерусалимским институтом «Яд Вашем» о присуждении матери Марии и о. Димитрию звания Праведников Мира. Они обратились к вдове о. Димитрия, прося ее найти евреев, спасенных благодаря помощи членов «Православного Дела», и попросить их письменно засвидетельствовать о том, что именно выдача документов о крещении или укрытие в домах «Православного Дела» спасли их от уничтожения. Тамаре Федоровне Клепининой было неудобно этим заниматься, и к тому же многие уцелевшие евреи разъехались по всему свету. Тогда Поляков и Веллерс сами принялись за поиски и собрали увесистый сборник документов на рассмотрение института «Яд Вашем».
15 июля 1986 г. вдова и дочь о. Димитрия Клепинина были приглашены в посольство Израиля в Париже, где генеральный консул вручил им аттестаты на имя матери Марии
200
Дерево № Д-514
Церемония посадки деревьев на Аллее Праведников Мира
и о. Димитрия. В это же лето Елена Клепинина и ее дочери Татьяна и Светлана посетили Иерусалим, где была устроена тожественная церемония, в ходе которой были посажены два дерева на аллее Праведников Мира.
После войны, по свидетельствам спасенных матерью Марией и о. Димитрием евреев, иерусалимский институт «Яд Вашем» начал собирать материалы о них. Мать Мария и о. Димитрий были признаны Праведниками Мира. В Иерусалиме, на Аллее Праведников Мира, есть деревья-памятники с именами обоих мучеников.