Страница 23 из 44
Эта же Пелагея Кононовна еще рассказывала о себе: «Нечаянно защемила я палец, и он очень разболелся. Батюшка сказал мне: "Мажь его маслом из лампады, но другим ничем не лечи; а то у меня так-то год целый болел палец". И хотя он еще раз повторил мне эти слова, но я не утерпела - стала лечить. Но лекарства не помогали, и боль в пальце усиливалась. Наконец, я обратилась к доктору. Он посмотрел и сказал: "Его нужно отпилить". Действительно, палец мой сильно разболелся, около него наросло мясо. Почти целый год я так страдала, но, боясь пилить палец, я пошла к батюшке просить его помощи. "Зачем ты лечила? - сказал он.- Ведь я тебе не велел. Ступай скорее к святителю Митрофану, помолись, и я помолюсь за тебя". Прибыв в Воронеж вскоре после открытия мощей святителя, я с трудом могла пробраться к ним за множеством народа. Приложившись к святителю и вместе приложив свой больной палец к нему, я тотчас почувствовала облегчение. Отошла от мощей, посмотрела на свой палец - и он как будто не болел».
П.А. Уварова однажды так опасно заболела, что лечившие ее три доктора уже приговорили ее к смерти. Зная по слухам отца Илариона, но не имея возможности лично видеться с ним, она письмом просила его святых молитв, через которые надеялась получить от Господа облегчение болезни. Старец дал ей совет не лечиться[
4]. Прошло после того довольно времени, но болезнь не проходила. Собрав последние силы, больная поехала сама к отцу Илариону. При первом свидании он дал ей сочинение святителя Тихона Задонского - «Христос грешную душу к Себе призывает» и велел прочитать. Со вниманием прочитав эти умилительные изречения, больная почувствовала в душе отраду и мир душевный. Затем отец Иларион оставил ее погостить в Троекурове, поместив в келлии одной из живших при нем послушниц. Однако послушница эта, опасаясь принять к себе едва живую гостью, сказала об этом старцу, но он успокоил ее, сказав: «Не бойся, Бог даст, все пройдет; пусть только кушает монашескую пищу». И действительно, вскоре по молитвам угодника Божия Уварова оправилась от болезни и прожила около трех лет в Троекурове в чужих келлиях. Но потом она чем-то смутилась в духе и собралась было совсем уехать домой, не сказавши даже об этом старцу. Прозорливый старец предупредил ее намерение, передав ей через своего келейника: «Если ты совсем уедешь отсюда, то нигде не будет тебе места. Здесь оставайся. Ведь у меня со временем монастырь будет». Так, по молитвам и благословению угодника Божия, Уварова и осталась на жительство в Троекурове, а по времени и пострижена была в мантию с именем Поликсении.
Впрочем, если угодник Божий отец Иларион, как показывают эти примеры, и определял некоторых безусловно оставаться на постоянное жительство в Троекурове, то единственно по извещению о сем от Господа, для душевной пользы оставляемых им лиц. В противном случае он не оставлял жить при себе даже людей самых близких к нему и весьма нравственных; руководить же их в духовной жизни - вразумлять, смирять, укреплять веру в Промысл Божий, обучать беспрекословному послушанию не переставал, так как и сами они, сознавая для себя в том нужду и великую пользу, издалека посещали его.
Вышеупомянутая Евфимия Григорьевна Попова, жившая в городе Задонске, навестила однажды отца Илариона в Троекурове и, пробывши там дня три, начала собираться в обратный путь. Дело было зимой, но по случаю оттепели образовался паводок. Старец много убеждал Попову побыть в Троекурове еще денька два или три, но она, озабоченная какими-то делами, требовавшими скорейшего ее прибытия в Задонск, не согласилась долее оставаться. Прощаясь с ней, отец Иларион снял с себя шерстяные чулки и, отдавая ей, сказал: «Они хотя и старенькие, да ты их дорогой вымоешь». «Чего не выдумает батюшка! Где это мне дорогой чулки мыть?» - рассуждала Евфимия. И так отправилась она в путь. Вместе с ней был любимый отцом Иларионом послушник Задонского монастыря Михаил (впоследствии наместник отец Зосима). С ними был и кучер. На дороге им нужно было переехать лощину, по которой вода бежала так быстро, что во время переправы повозка их опрокинулась, и Евфимию Григорьевну едва могли вытащить из воды. Так она и вымыла батюшкины чулочки за свое непослушание.
В другой приезд той же Евфимии Григорьевны в Троекурово старец заставил ее вскопать гряды на своем огороде. До самого вечера трудилась она, утешаясь мыслью, что батюшка непременно позовет ее к себе и покормит за труды горячей кашкой. Старец точно пригласил к своей трапезе потрудившуюся гостью, но на стол подан был всего только один соленый груздь, разрезанный на три части, и небольшой ломтик хлеба. Одну часть гриба отец Иларион взял себе, а остальные две части предложил Евфимии Григорьевне и сказал: «Кушай!». «Это после дневного труда-то? - подумала она.- Чего же тут есть-то?» Но, съевши самую малую часть гриба с хлебом, проголодавшаяся труженица вдруг почувствовала, что она уже так сыта, что более и есть не может. «Ты, кажется, хотела много у меня покушать, Евфимьюшка,- сказал ей старец,- а и половины груздика не скушала».- «Не могу, батюшка,- отвечала гостья,- очень сыта». Она говорила, что после этой трапезы ей долго не хотелось есть. «А то, бывало,- рассказывала она же,- пошлет меня батюшка зимой ночевать в нетопленую баню. "Иди,- скажет,- с Богом, Евфимьюшка, тебе и там будет тепло". И точно, по молитвам угодника Божия, я не ощущала холода».
В заключение этой главы предложим вниманию читателей интересный рассказ о матушке игуменье Анфисе, которая в настоящее время управляет Троекуровским монастырем. Рассказ этот покажет и дальновидность старца, о которой уже говорилось и еще будет говориться, и ту непреложную истину, что он и из загробной жизни не перестает посещать присных своих.
Матушка игуменья Анфиса, в миру Анна Николаевна Придарогина, дочь почетного гражданина города Козлова, в молодых летах осталась круглой сиротой. Воспитанная родителями в строгих правилах благочестия и рано лишившись в них добрых руководителей, не имея притом расположения к брачной жизни, она страшилась оставаться среди мирских соблазнов и потому возжелала посвятить себя на служение Господу в иноческом чине. Знакомая со старицами, жившими около Сезеновского затворника Иоанна, и с ним самим, Анна Николаевна неоднократно ходила и к троекуровскому старцу отцу Илариону и каждый раз при свидании с ним просила у него благословения на жизнь монашескую, но всегда получала от него ответ: «Поживи в миру, Анна, будешь и в монастыре». По непредвиденным обстоятельствам ей и пришлось пожить в миру довольно долгое время ради сирот овдовевшего ее родного брата. Когда же Анна Николаевна, так сказать, рассчиталась с мирскими делами, отец Иларион благословил ее всегдашнее желание служить Господу в иноческом чине, и хотя она сама желала поступить в Тамбовский монастырь, старец прямо указал ей на Сезеновский, причем прибавил: «Поживешь, Анна, в Сезенове, поживешь и в Троекурове». Слова эти для Анны Николаевны в то время были загадочными, так как в Троекурове монастыря женского еще не было, да и неизвестно было положительно, будет ли он, или по крайней мере - когда будет.
Загадка эта для Анны Николаевны разъяснилась только впоследствии, когда она, будучи монахиней Анфисой, после того как довольно долго уже занимала должность казначеи Сезеновского монастыря, наконец определена была епархиальным начальством в настоятельницы Троекуровской женской общины в 1868 году. В самый день назначения матушки Анфисы на эту должность она увидела старца Илариона в сонном видении таким образом: ожидали будто бы в Сезеново Московского митрополита Филарета, при появлении которого вместо сезеновской игуменьи вышла к нему навстречу матушка казначея Анфиса. Но в белой глазетной мантии с золотыми источниками[
5] и под митрополичьей митрой она сверх чаяния узнала знакомое ей святолепное лицо старца Илариона. Неожиданная радость и безотчетный страх заставили ее отступить назад. «Что же ты стоишь?» - проговорил наконец старец тем кротким и тихим голосом, какой не раз приходилось ей слышать наяву от него живого. Мать Анфиса упала ему в ноги и просила благословить ее. Угодник Божий, по обычаю, перекрестил ее. Но это осенение крестным знамением и сама рука старца, которую она так крепко прижала к устам своим, по пробуждении казались ей не сном, а скорее действительностью.
В Приложении II помещено одно письмо к ней старца Илариона - первое.