Если подобные явления, которыми изобилует всегда жизнь, не должны ввергать человека в уныние; если поэтому жизнь не должна являться достойной уничтожения и возврата в небытие; то взор человека естественным образом должен обратиться на другую сторону бытия, перенестись к будущему. Взгляд вперед приведет всеобщую дисгармонию, столько веков поражающую слух нравственно чувствующих созданий к тому состоянию, которое сгладит несовершенства и противоречия настоящей жизни и хода дел человеческих. В противном случае человек, возмущенный зрелищем несправедливости, имел бы право восстать против Виновника всех вещей и сказать Ему в порыве скорби и негодования: "Ты обманул меня! 56" Не способны ли иные дерзкие и страшные злодеяния возмутить в нас нравственное чувство до того, что мы готовы бываем сказать:

Нет, если этот человек не будет

Наказан страшно, то примусь я смело

Грехи творить! 57

Ни ум, ни сердце наше не может никогда примириться с безнаказанным торжеством зла и попранием безответного добра. Кровь Авеля всегда вопиет об отмщении.

Против необходимости соответствия между добродетелью и счастьем возражают, что добродетель, независимо от внешнего счастья, от временных благ, сама по себе делает счастливым того, кто преуспевает в ней. Если же добродетельный человек счастлив одной своей добродетелью, то и соответствие между добродетелью и внешним счастьем и требуемое этим соответствием бессмертие души человеческой не составляют необходимого требования нравственного порядка.

Вот что, например, говорит об этом Штраус. "Доказательство, выводимое из идеи возмездия, может быть сформулировано таким образом. Поскольку люди добродетельные часто несчастливы в этом мире, порочные же часто бывают ненаказанными, то необходимо, чтобы был другой мир, где одни бы получили по своим заслугам награду, а другие наказание. Если даже предположить, что этот аргумент имеет какую- либо силу, то и тогда он может говорить лишь в пользу большей или меньшей продолжительности человеческой жизни после смерти. Ибо коль скоро души будут соответственно награждены или наказаны, ничто уже не препятствует им перейти в небытие.

Но если рассмотреть этот вопрос подробней, подобный аргумент окажется ничтожным и не имеющим никакого основания. В самом деле, добродетель не носит ли в себе самой своей награды, а порок - своего наказания? Не было ли бы достойно человека ставить честность, величие души выше всего, даже если бы он был убежден, что душа не бессмертна? Не в том ли именно и состоит добродетель, чтобы в своих действиях не руководствоваться, не скажу, представлением какого-нибудь блага, это возможно, но представлением другой какой-нибудь награды, кроме той, какую необходимо доставляет самое совершение добродетели?

Только невежественные и порочные люди думают, будто истинная свобода состоит в полной возможности беспрепятственно следовать своим страстям. Только они на жизнь разумную и нравственную смотрят как на тягостное рабство, на повиновение божественным законам - как на тяжелое ярмо, за всю тяготу которого должно вознаградить будущее возмездие. В глазах мудрого нет ни одного благородного и истинно великого человека, который не был бы счастливее и достойнее подражания, чем самый могущественный негодяй".

За исключением невозможного ни с философской, ни с богословской точки зрения допущения большей или меньшей продолжительности жизни человеческой после смерти и затем перехода ее в небытие, все, что мы читаем у Штрауса, - святая истина, против которой мы и не думаем спорить. Тем более, мы находим то же самое у великих христианских мыслителей. Вот что говорит свт. Григорий Богослов: "Истинно мудрые и любящие Бога любят общение с добром ради самого добра, а не ради почестей, уготованных за гробом. Ибо это уже вторая ступень похвальной жизни - делать что-либо из-за награды и воздаяния, а третья - избегать зла по страху наказания". 58

Точно так же учит философ-пустынник Исаак Сирин: "На второй ступени человек побуждением к исполнению заповедей Божиих и к совершению добрых дел имеет, с одной стороны, собственное спасение, а с другой - заповеди; на третьей же ступени любовь к правде снедает его сердце, и только поэтому он творит правду". 59

Душа имеет божественное начало, благодаря которому стремится к совершенству, и самой высшей ступени совершенства она достигает, когда она начинает исполнять долг только потому, что это долг. Ставить на место этих стремлений, составляющих величие человека, обольщения будущими наградами значит руководствоваться житейским интересом: добродетель тогда была бы не более, как ловкий расчет.

Тем не менее, приведенное выше возражение, справедливо осуждающее эгоистическое и утилитарное отношение к добродетели, не касается и не может поколебать самой основы, ядра доказательства бессмертия души человеческой. А основой здесь служит правосудие Верховного Законодателя, который, возвестив разумно-нравственным существам свой закон, не может относиться равнодушно и безучастно к исполнению или неисполнению его. Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает (Гал. 6:7). Другими словами, счастье, которого мы требуем для добродетельных, и должное возмездие злым есть не более, как удовлетворение идее правды, следовательно, требование внутренней необходимости, независимо от всяких человеческих расчетов, надежд и ожиданий.

Попробуем представить себе действительное состояние мира так, словно нет никакой надежды на осуществление нравственного добра, к которому человек давно стремится; признать, что наше желание полного благополучия страждущих людей, желание увеличения добра и уменьшения зла есть напрасное желание и что от зла человек не найдет другого освобождения, кроме смерти. Не правда ли все это были бы не только крайне жестокие и мрачные, но и, вместе с тем, очень противоречивые мысли? Неужели приходится допустить, что человек, при свойственном ему стремлении к добродетели, осужден на вечную дисгармонию, на вечные порывы, на вечный поиск без достижения цели и удовлетворения? Но было бы большим недостатком, даже противоречием, в ходе мировой жизни предлагать условия к образованию потребности, а дальше, как бы в насмешку или назло, пресечь всякую возможность ее удовлетворения.