Страница 58 из 91
И в этом отдельный образ совершенно однороден со всею фабулой сказки. Фабула тоже строится на действии, поступках. Как установил великий русский фольклорист В.Я.Пропп в книге "Морфология сказки", главное в построении сказки - не действующие лица, не отношения между ними или что-нибудь иное, а - функции действующих лиц. Функции - это поступки героев, значимые для хода действия. Пропп вычленил и сформулировал все эти поступки: похищение, отгадывание загадок, борьба с неприятелем и т.д. - всего тридцать две функции, которые тем или иным образом распределяются между персонажами, могут входить в сказку все вместе или частично, в разных сочетаниях, но всегда располагаются в одной и той же последовательности (например, отгадывание загадок не может быть прежде похищения). Эти функции и есть фабульный "скелет" любой волшебной сказки, - то есть каждая сказка есть очередная вариация некой универсальной "прафабулы", отражающей, по всей видимости, древнее понимание структуры и динамики жизненного процесса в человеческом мире.
Выработанная фольклорным (в конечном счете мифологическим) сознанием "действенная схема" сказки мыслилась как непреложная, годная навсегда схема пути героя к победе или успеху, являлась своего рода "каноном", который, при правильном поведении героя, безошибочно обеспечивает его торжество, удовлетворяет наше нравственное чувство, отвечает традиционным представлениям о правде, справедливости, добре.
Дело в том, что в мифологическом сознании бытие мыслится как некий "механизм", с которым нужно обращаться умеючи, и все будет хорошо. Впрочем, в это "умение" входят и качества, определяемые как нравственные: помочь просящему помощи, сдержать данное слово и пр.
Таким образом, и сами сказочные герои, и рассказ о них скроены по одному и тому же принципу: и то, и другое - цепь поступков, действий. Все остальное - детали и подробности, индивидуальные свойства характеров, портретные черты, пейзаж, настроение и пр. - в сказочный "канон" не заложено: все подчинено его монолитности и универсальности. Этой же монолитностью определен и запрет на "разветвление" сюжета: поворот типа "а в это время..." сказке чужд,она сохраняет, в принципе, полное единство действия и "следит" только за главным героем.
Все это сообщает структуре и образам сказки эпическое величие и монументальность, сообщает им вечность, известную "неподвижность", означает, что многовековой опыт народа незыблем и непреходящ, что "возвышающий обман" сказки выше, а главное - истиннее любых "низких истин" очевидной действительности.
Приведенные курсивом слова из пушкинского стихотворения "Герой" (написанного, кстати, в том же 1830 году, что и первая из сказок) напоминаются здесь не случайно. Вряд ли можно найти другого великого писателя, которому поэтика фольклорно-сказочного "обмана" была бы так же близка и сродна, как Пушкину. У него тоже - универсальность, монументальность, главенство большой, бытийственной правды над эмпирическими "низкими истинами", такой правды не несущими (при виртуозном мастерстве в использовании деталей, порой микроскопических, если они важны); наконец - решающая роль действия (в лирике - глагола) в построении как сюжета, так и образа. Ведь любой образ Пушкина, особенно зрелого, построен прежде всего на поступках персонажа: система поступков героя, его поведение - несущая конструкция образа, а все остальное - мысли, мотивировки, описание чувств и пр.- согласуется с этим "каркасом", одевая его в художественную плоть. "Молодые писатели не умеют изображать физические движения страстей",- писал Пушкин; это требование изображать внутреннюю жизнь через "физические движения" справедливо связывают с реализмом - а ведь таков и принцип фольклора ("Закручинился Иванушка, голову повесил")... Поиски новых способов выражения правды жизни, как внешней, так и внутренней,- одна из причин тяготения Пушкина к фольклору.
Однако, как уже было сказано, это обращение не только ученика (в большой мере и исследователя), но - творца.
При чтении пушкинских сказок поражает, помимо прочего, ощущение удивительной житейской достоверности, чуть ли не бытового правдоподобия, порой чуть ли не до психологического реализма (вспомним хотя бы смерть Царевны: "...Пошатнулась не дыша, Белы руки опустила, Плод румяный уронила, Закатилися глаза, И она под образа Головой на лавку пала И тиха, недвижна стала"),- и все это без потери монументальности общего рисунка и универсальности общего смысла (что может быть монументальнее и универсальнее, чем, скажем, "Сказка о рыбаке и рыбке"?).
Пушкин почувствовал то, что можно назвать диалектикой сказки, может быть - парадоксом сказки: она "одновременно постоянна и текуча" (см. Э.В.Померанцева. Судьбы русской сказки. М.,1965,с.20-23. - В.Н.). Постоянство реализуется в описанной выше структуре фабулы и образа, текучесть - в устном, индивидуальном исполнении. Устная сказка имела исполнительскую природу, акт рассказывания всегда был в какой-то мере импровизацией на заданную, четко очерченную тему, и значительную роль играла здесь живая интонация рассказывания. Иными словами, одна и та же сказка как бы растворена в потоке множества устных версий, "сказываний". Это поистине река, в которую нельзя войти дважды; остановить и письменно зафиксировать ту или иную сказку в ее твердо единственном и в то же время животрепещущем виде - все равно, что поймать жар-птицу.
Сказки Пушкина вызывают ощущение, что такая задача им выполнена. Во всяком случае, они практически обрели статус народных, оставаясь "авторскими", как бы устными версиями, причем функцию "устности" выполняет их стихотворность (ибо стихи издавна рассчитаны именно на устное произнесение).
Как это у Пушкина получается?
Народная сказка - цепь поступков, динамическая связь действий. Иван-царевич пошел туда-то и сделал то-то. Царевна взяла яблочко, надкусила да и умерла. Царевич, как записывает Пушкин со слов няни, "избрал место и с благословения матери вдруг выстроил город и стал в оном жить да править". Дело делается не скоро, не "вдруг", а сказка сказывается скоро. Что касается персонажей, то "для изучения сказки важен вопрос, что делают сказочные персонажи, а вопрос, кто делает и как делает,- это вопросы уже только привходящего изучения" (В.Я.Пропп. Морфология сказки. М,1969, с.24. - В.Н.). Не важно кто и не важно как: не важно то именно, что определяет индивидуальность героя.
Пушкин почувствовал эти законы сказки; именно потому он их нарушил.
Во-первых, ему не всегда важно как раз то, что делают персонажи: так, семь богатырей почти ничего не "делают" в "Сказке о мертвой царевне" - сравнительно с тем местом, какое занимают в сюжете.
Во-вторых, ему важно, кто делает: например, он "отбирает" у Гвидона строительство города - город возникает сам, в накраду за спасение Лебеди (которой в няниной сказке не было).
В другой пушкинской записи, сделанной от няни, говорится: "Соглашается Балда идти ему в работники, платы требует только три щелка в лоб попу. Поп радехонек, попадья говорит: "Каков будет щелк"; мы видим, что черты персонажей строго разграничены: "хозяин", как ему и полагается, жаден и туп, "баба" хитра и осмотрительна. Но Пушкин "отбирает" у попадьи осмотрительность и "отдает" попу: "Призадумался поп..."
Тут следует сказать, что, в-третьих, Пушкину, в отличие от народной сказки, важно, как делается то, что делается:
Призадумался поп,
Стал себе почесывать лоб.
Щелк щелку ведь розь.
Да понадеялся он на русский авось.
Но ведь это уже психологическая мотивировка, что сильно меняет дело: сделка состоялась и сюжет "завязался" словно бы не потому, что так положено по сказочному "канону", а - из конкретных жизненных обстоятельств: "как в жизни".
Эту живую жизнь мы находим у Пушкина на каждом шагу. Подробнейшим образом описывается, как живет и что делает Балда в поповом доме, как к нему относятся домочадцы и хозяин. Изготовление Гвидоном лука рисуется в мельчайших деталях. Царевна не просто "выросла", а, "Тихомолком расцветая, Между тем росла, росла, Поднялась и расцвела". Вопреки правилам народной сказки, действие разветвляется: пока богатыри "Выезжают погулять, Серых уток пострелять", Царевна "В терему меж тем одна Приберет и приготовит"; рассказчик "следит" и за Гвидоном, и за Салтаном, находящимися на разных концах земли; и за Царевной, и за Мачехой, и за тем, что делают богатыри. "В синем небе звезды блещут, В синем море волны хлещут, Туча по небу идет, Бочка по морю плывет" - это, во-первых, пейзаж, вещь, сказке не свойственная, а во-вторых, это живое пространство, где идет сразу несколько жизней - от игры вольных стихий до невидимого прозябания узников. Жизнь идет всюду, и ничто не стоит на месте; и сама сказка начинается уже не по "правилам", не с "Жил-был царь...", а: "Царь с царицею простился, В путь-дорогу снарядился...",- прямо из жизни.