Страница 60 из 91
Именно в этой сказке мы снова встречаемся с несвойственным народной сказке преобладанием гуманности над справедливостью: эпизод смерти Царицы-мачехи, весь построенный - по сказочным законам - на действии ("вскочив... разбив... побежала... повстречала. Тут ее тоска взяла, И царица умерла"), дает нам такую наглядность акта смерти, смерти от тоски, что, при всем торжестве справедливости, никакого особого ликования мы не испытываем...
И здесь следует вернуться к первой сказке, к ее финалу: "Лишился поп языка... Вышибло ум у старика...",- неужели нас не коробит этот "веселый" и "справедливый" конец? Неужели нам совсем не жалко героя сказки? Ведь перед нами уже не условная, одноцветная фигура жадюги хозяина, знакомая по народным сказкам,- это живой человек, который совсем недавно так уморительно почесывал вот этот самый свой толоконный лоб! Не страшновата ли беспощадная расправа?
А ведь сначала было еще страшнее. Сначала Пушкин попробовал строго следовать традиции народной сказки, которая работает в основном двумя цветами, приговоры которой однозначны и бескомпромиссны, а жестокость кары не подлежит этическим оценкам. Заглянув в черновик сказки, мы не сразу поверим глазам: пушкинская ли рука это написала:
А с третьего щелка
Брызнул мозг до потолка.
Написано и тут же зачеркнуто. Такого даже в народной сказке не встретишь: ведь подробности ей чужды. Пушкин, создавая ощущение житейской достоверности ("Но как раз стрела запела, В шею коршуна задела..."), должен был достоверно передать и действие богатырского "щелка" - и в результате получился жестокий натурализм. Следует более мягкий вариант: "Вышибло дух у старика",- но все равно это убийство. Наиболее "гуманным" оказывается: "Вышибло ум у старика". Озорная, балаганно-веселая сказка заканчивается, в сущности, мотивом безумия - одним из самых трагических пушкинских мотивов.
Преодолев схематизм и одноцветность народной сказки, условность ее персонажа, Пушкин тем самым словно снял охрану, оберегавшую наше сознание, нравственное чувство, наши высшие, духовные эмоции от "жесткого излучения" суровой, подчас страшной правды, таящейся под сказочной условностью. Выяснилось, что создавшее сказку мифологическое сознание, с одной стороны, и то мироощущение, которое воплощается в пушкинском методе, с другой, - совместимы лишь до определенной границы.
Народная сказка порождена языческой эпохой, мыслившей мироздание, как уже говорилось, неким великим и безликим механизмом, в обращении с которым необходимо соблюдать определенные правила. Нарушившему их (например, погнавшемуся, как поп, "за дешевизной", то есть вознамерившемуся получить много, ничего не платя) грозила неминуемая беда: сунул голову в огонь - погибай, никакие тонкости и нюансы не в счет. Причем гибель часто грозила, вместе с героем, всему его роду, который на нем прерывался; не зря счастливый конец связан в сказках, как правило, со свадьбой - темой семьи, продолжения рода. Человек здесь прежде всего представитель рода, продолжение рода - продолжение жизни на земле. Отсюда - отсутствие в персонаже индивидуальных, тем более личностных, черт, а в нашем восприятии сказки - тонких и высоких чувств, духовных эмоций: в сказке важно лишь одно - успех героя в сохранении и продлении физической жизни, обеспечиваемой правильным обращением с механизмом бытия.
Пушкин - человек совсем другой эпохи, человек христианской культуры. Для христианского мировоззрения бытие вовсе не безликая система, работающая по раз навсегда данным законам: в жизни есть не только законы, в ней есть смысл и цель, не ограниченные физическим существованием, над миром царят воля и разум Творца этого мира, Творца этих законов и самого человека. Творец не безразличен к своим созданиям: он может покарать, но может и помиловать, как строгий, но любящий отец. Для Творца каждый человек - не только часть рода, не просто песчинка человечества, но самостоятельная ценность, уникальная индивидуальность; даже если этот человек - грешный ("падший", если использовать пушкинское слово), он может заслужить снисхождение, испросить для себя или своих ближних милость. Знаменитые слова "И милость к падшим призывал" можно осмыслить как невольный пересказ молитвы: "...помилуй нас грешных".
В пушкинских сказках произошло, таким образом, столкновение двух мировоззрений - языческого, создавшего народную сказку, и христианского - пушкинского. И произошло оно в первой же из сказок, где под могучим "щелком" дюжего мужика оказался не условный тип "хозяина", а живой человек, которому больно и которого жалко. Практическое торжество "справедливости" потребовалось оплатить такою моральной ценой, которая для автора-христианина слишком высока.
Мы видели, как, "споткнувшись" о языческое, "варварское" решение проблемы расплаты, Пушкин пытался смягчить его жуткую суть. Но саму проблему из сказки не выкинешь - и Пушкин в дальнейшем это учитывает. В няниной сказке "про царя Султана" не было сестер-злодеек "с сватьей бабой Бабарихой", а была злодейка-мачеха, и в конце сказки она умирала, побежденная. В пушкинском "Салтане" конец совсем другой: раскаявшиеся злодейки прощены. В "Сказке о мертвой царевне..." Царица-мачеха умирает, но эта смерть, как мы видели, есть не только торжество правды, а и своего рода человеческая драма, что в языческой сказке немыслимо. Старуха в "Сказке о рыбаке и рыбке" наказана не жестоко: ей возвращено ее собственное разбитое корыто, но даже и такой финал отбрасывает рефлекс печали, чуть ли не жалости, смешанной с каким-то умиротворением. В отличие от народной сказки, которая скора на суд и расправу, подчас жестокую, Пушкин стремится как можно меньше судить своих героев. Он не обличает их, а показывает, сколь пагубны для них самих их злые и лукавые поступки.
Иначе говоря, центр тяжести перемещается у Пушкина из сферы, условно говоря, физической, в сферу душевной (граничащую со сферой духовной) жизни. Интерес сказочной интриги, интерес приключения дополняется - а порой и перевешивается - интересом внутренней жизни героев, интересом нравственных проблем, "грозных вопросов морали" (Ахматова). В народной сказке эти вопросы имеют большое, но, так сказать, прикладное значение (от поведения героя зависит его успех или победа), у Пушкина они претендуют на первое место. Нравственные качества героя начинают играть в построении его образа большую, чем в народной сказке, роль. Так, в первой сказке решающее значение имеют активность и хитроумие Балды, побеждающие даже чертей; что касается героя второй сказки, Гвидона, то его сила - прежде всего в бескорыстии и благородстве: после того как он пожертвовал единственной стрелой ("добрым, ужином") для спасения неведомой Лебеди, все само плывет ему в руки (позже сходную роль сыграет заячий тулупчик Гринева). В третьей сказке у Старика - труженика и созерцателя (по современной терминологии - "чудака") все плывет уже мимо рук - по крайней мере, с точки зрения жадной Старухи. В четвертой сказке королевич Елисей ищет Царевну, но никакой борьбы с врагами не ведет.
Вообще прагматическая "активность", свойственная Балде, постепенно как бы передается "отрицательным" героям (сестрам с бабой Бабарихой, Старухе, Мачехе), сила же "положительных" - внутренняя, нравственная. Главное их качество -любовь и верность (в противоположность ненависти, зависти, обману, свойственным их антиподам). Гвидон верен своей любви к отцу, святыне семьи. Старик верен своему пониманию семейного долга. Тема верности и любви пронизывает "Сказку о мертвой царевне..." всю от начала до конца: ожидание мужа и смерть матери от "восхищенья", долгие поиски Елисеем невесты и ее воскрешение, царевнин отказ сватающимся к ней семи богатырям (она любит их как "братьев", но ей "всех милей Королевич Елисей" - здесь своеобразно перемешались онегинское "Я вас люблю любовью брата" и Татьянин отказ Онегину: "Но я другому отдана"), вплоть до пса Соколки, пытавшегося спасти Царевну и пожертвовавшего собой, чтобы показать богатырям смертоносность яблочка...
Тема верности в творчестве Пушкина необычайно важна. Верны брачному обету Татьяна, Марья Кириловна ("Дубровский"), Марья Гавриловна ("Метель"). Верна Маша Миронова Гриневу, верен Гринев своей присяге, Пугачев верен своим нравственным обязательствам перед Гриневым. Неверность, предательство - самые страшные грехи: ужасен Мазепа, ничтожен Швабрин, предательство Князя губит Дочь мельника ("Русалка").