Страница 78 из 91
Одной из парадоксальных составляющих этого бедствия было то, что люди культуры отучались и отучали своих собратьев слышать в словах их прямой, нефигуральный смысл, - двадцать лет назад об этом написал Н.Коржавин в статье "Игра с дьяволом". За словами "поругание счастия", "проклятье заветов", "попиранье... святынь" и пр. молчаливо предполагалось не собственное содержание, а как бы некое другое, на самом-то деле чрезвычайно привлекательное ("муки творчества") - но только выраженное сильными, пронзительными, трагическими средствами; все это называлось "художественный образ" и освобождало от моральной ответственности (в таком вот "метафорическом" духе понимался и гимн Чуме). Парадоксальным же явлением "непрямое" понимание слова было потому, что в нем "влекущая сила" сатанического обаяния встречалась с исконно русским почитанием слова, доверием к его смыслу, боязнью произнести или даже понять кощунственное слово всерьез.
Примирение этих двух различных начал происходило в эстетизме. Не случайно в советскую эпоху именно эстетизм - как правило, самый отвлеченный, беспомощный и вульгарный - призван был компенсировать и украшать ложь и грубый социологизм многих литературных и литературоведческих сочинений. Однако именно в начало века, в пору расцвета "тонкого" эстетизма, уходит корнями та нынешняя неудержимая девальвация слова, то сознательно пропагандируемое - под лозунгом "все гораздо сложнее" - презрение к слову, к его прямому смыслу (когда, скажем, талантливый молодой критик высоколобо посмеивается в "Литературной газете" над теми, кто "на полном серьезе" возмущен порнографией на печатных страницах) - весь тот словесный блуд, выкормыш лживой эпохи, свидетелями которого мы сегодня являемся.
Упомянутая выше статья "Игра с дьяволом" Н.Коржавина представляет собой подробнейший, строфа за строфой и чуть ли не строка за строкой, "разбор содержания" стихотворения "К Музе". Разбор этот обнаруживает как точность, прямоту и буквальность кощунственных слов и поэтических формул стихотворения, так и туман в тех местах, где есть угроза слишком жесткого столкновения кощунствённости с нашим доверием к слову и правдой нравственного чувства. Это взгляд прямо в лицо блоковскому слову и художественному миру, в нем воплощенному: по отважному и разоблачительному простодушию - поистине "взгляд Татьяны".
В свое время статья производила ошеломляющее впечатление на тех, кто мог ее прочесть. Напечатать ее тогда же было немыслимо: не заключая в себе никакой "политики", она выглядела крамольной до крайности. Ведь речь шла о стихотворении, входившем, так сказать, в основной корпус тех произведений Блока, что составили его "вид на жительство" в мире, который был построен на месте разрушенного "до основанья" старого мира с его "священными заветами" и "заветными святынями"; мира, которому, как показала история, и была подана поэтом "Роковая о гибели весть". Стихотворение попало в круг тех произведений, в которых идейные основания "нового" мира, его новая религия санкционировались на самом, что называется, высоком уровне, самой "тонкой" культурой. Культура эта не только освящала "пролетарское" мировоззрение импозантно-"мятежным" пурпурово-серым сиянием - вместе с этой культурой "новый" мир втаскивал в свои пределы и "Луг с цветами и твердь со звездами", придавая себе облик мира подлинного, где все как у людей.
Не подвергая сомнению трагическую искренность блоковского стихотворения, Коржавин показал концептуальность, "преднамеренность" той метафизической лжи, в плен которой попал поэт, лжи, неизбежно заключенной в принципе "неразличения духов"; стихотворение и само аттестует себя как антиевангелие (Н.Коржавин приводит проницательное замечание математика Н. Нагорного о том, что "Роковая о гибели весть" - буквальная антитеза "благой вести о спасении").
Заслуживает внимания то, что антиевангельский пафос тут же оказывается и антипушкинским. Автор строк о "проклятье заветов" (ср., кстати, слова Вальсингама Священнику: "Но проклят будь, кто за тобой пойдет"), "попиранье заветных святынь" и "поругании счастия" не мог не знать пушкинских слов о "святыне обоих Заветов", "обруганной" философией XVIII века, и других слов: о том, что "Поэзия... не должна унижаться до того, чтоб силою слова потрясать вечные истины, на которых основаны счастие и величие человеческое".
Вообще стихотворение "К Музе" есть настоящая духовная трагедия: ведь для Блока слово не было игрушкой, он сказал то, что на самом деле чувствовал и знал. Надо, видимо, верить и словам "...когда-то мной виденный круг", такие вещи тоже не говорятся "для красоты", тем более великими поэтами: им изредка и в самом деле что-то "показывают" - или дают услышать. "Шум и звон", наполнившие слух пушкинского Пророка, не просто "художественный образ", как и шумы и звоны Ахматовой ("Бывает так: какая-то истома..."),- важно, кто показывает и дает услышать.
Да ведь и Блока однажды, спустя примерно пять лет после стихотворения "К Музе", увлек странный - но не звенящий, а жужжащий - звук.
Из этого звука и возникло произведение, возможность (быть может - и неизбежность) которого была уже заключена в стихотворении "К Музе" - а предсказана Пушкиным.
* * *
Это произведение, в котором Блок, по его признанию, очередной раз в жизни "отдался Стихии",- своего рода двойник песни Вальсингама. И странное возникновение, "надиктованность", и осознание авторами (Вальсингамом - смутное, Блоком - уверенное) своей медиумичности, и "метельный" колорит "могущей Зимы" - все это так похоже, и даже голос автора похож на Вальсингамов ("Охриплый голос мой приличен песне"),- где еще у Блока более "охриплый" голос, чем в "Двенадцати"?
Если блоковское "Благовещение" - это "Гавриилиада", написанная всерьез, то "Двенадцать" - гимн Чуме, пропетый на самом деле: не в драме, а в жизни.
В обоих гимнах - Чуме и "музыке Революции" - поражают безукоризненное совершенство, огненный дионисийский темперамент, мятежность (в гимне Чуме романтическая, в поэме - фольклорная, разгульно-разинская по размаху, фабрично-кабацкая по происхождению), наконец, неотразимая власть "гибельного восторга" над нашими чувствами, мгновенно плененными этой духовной агрессией. И там и там - воспевание антиценностей и антисвятынь (у Вальсингама - стихии чумы, смерти, у Блока - стихии социальной, хаоса, буйства, в сущности - уголовщины), вплоть до называния черного белым: смерти - бессмертием (Вальсингам), "черной злобы" - "святой злобой" (Блок). Вслед за Вальсингамом, у Блока - мотивы черной литургии, черной вечери ("Черный вечер. Белый снег", двенадцать "антиапостолов").
Нет, кстати, никакого сомнения - это ясно из ситуации "Пира..." и ввиду знаковости пушкинского художественного языка,- что первая ремарка Пушкина "Несколько пирующих мужчин и женщин" (из них персонально обозначены пять или шесть, один раз названо "несколько голосов" и дважды - "многие") на сцене должна материализоваться в числе двенадцать.
"Пир во время чумы" начинается озорным предложением помянуть умершего Джаксона так: "...выпить в его память С веселым звоном рюмок, с восклицаньем..." А поэма "Двенадцать" начинает у Блока писаться, по свидетельству К.И. Чуковского, именно с "озорного" эпизода поминания убитой Катьки, который был подсказан Блоку тем самым жужжащим звуком: "Ужъя времячко Проведу, проведу... Ужъя ножичком Полосну, полосну..." Сходно эти эпизоды и оканчиваются: "Пускай в молчанье Мы выпьем в честь его... Все пьют молча" - "Выпью кровушку За зазнобушку... Упокой, Господи, душу рабы Твоея... Скучно!"
После упоминания имени Матильды взор Вальсингама, следуя (как впервые заметила в уже названной книге М. Новикова) за "подъятой" рукой Священника, обращается "к небесам" - в ответ же на монолог Председателя звучит "Женский голос. Он сумасшедший - Он бредит о жене похороненной!". У Блока: после гибели Катьки Петька, совсем раскиснув ("...Эту девку я любил..." - ср.: "И знала рай в объятиях моих"), тоже едва ли не готов воззвать к небу: "Ох, пурга какая, Спасе!",- а в ответ следует немедленное вразумление: "От чего тебя упас Золотой иконостас? (Ср. издевательские ответы пирующих Священнику. - В.Н.) Бессознательный ты, право ("Он сумасшедший...". - В.Н.). Рассуди, подумай здраво - Али руки не в крови Из-за Катькиной любви?" - это напоминание о повязанности Петьки общим "беззаконьем" похоже на недавнюю угрозу самого Вальсингама ("...проклят будь, кто за тобой пойдет") в ответ на слова Священника, напомнившего пирующим как раз о "Спасе". Кстати, в "Двенадцати" есть и "свой" Священник: "Что нынче невеселый, Товарищ поп?" - могли бы сказать пушкинские пирующие вслед за отповедью своего Председателя: "...юность любит радость".