Страница 38 из 84
Жизнь проста, когда ее не гонишь,
А идешь, идешь себе, как дождь...
Сидорин продолжал:
- Правда, чудесно?
- Асинкрит, прочтите еще раз, - попросила Лиза. Он прочитал. Как здорово! Кто автор?
- Михаил Шелехов.
- Я не знаю такого.
- Я тоже, к сожалению. Хотя, почему не знаем? Теперь знаем. Запомнили эти две строчки?
- Запомнила.
- Тогда повторите.
И Лиза, улыбаясь, как отличница на экзамене, продекламировала:
Жизнь проста, когда ее не гонишь,
А идешь, идешь себе, как дождь...
И еще он сказал ей тогда, что из нее получилась бы хорошая актриса. Она допускала, что Сидорин ей льстит, но было приятно...
И вновь вечерами звучала музыка и доставались альбомы. Но как же быстро она отложила их в строну, когда вчера ей позвонил Асинкрит.
- Привет, Елизавета Михайловна.
- Здравствуйте, Асинкрит Васильевич.
- Я не потревожил вас? А то голос какой-то...
- Нет, что вы! Просто я ручку ищу. Это же ваш первый звонок ко мне...
- У вас, Елизавета Михайловна, есть собственные святцы? Надо будет как-нибудь ими обменяться...
- Надо подумать.
- Я вот по какому делу, Елизавета Михайловна. Точнее, по двум.
- Слушаю.
- Во-первых, я думал и пришел к выводу, что вы были правы, когда решили передать картину в музей.
- Вы, правда, так думаете?
- Чтоб мне провалиться на этом самом месте. Вы не слышите?
- Чего?
- Грохота. Следовательно, я сказал истинную правду.
- Спасибо, Асинкрит. Только... Почему вы в последнее время не говорите со мной серьезно? Впрочем, я знаю ответ.
- Неужели?
- Просто шутка для вас броня. Щит. На самом деле вы неуверенный в себе, закомплексованный тип. Получили?
- Какая проницательность! Раз так, тогда самое время перейти ко второму вопросу. Лиза, я тут подумал... Скоро уеду отсюда, а город ваш так и не видел по-настоящему. Лиза, алло, вы слышите меня?
Толстикова, видно, и впрямь имела задатки хорошей актрисы. Внутри у нее что-то екнуло, она с трудом подавила горький вздох разочарования. Быстро взяла себя в руки и спросила, как ни в чем не бывало, будто и не интересно это ей особо:
- Уезжаете? Когда?
- Все относительно, конечно. Кому "скоро" - завтра, а для меня... Думаю, новый год здесь встречу и до свидания.
- И куда двинетесь?
- На восток. Нижний Новгород это будет моя новая штаб-квартира. Или на юго-запад. Тогда здравствуй Брянск.
- Понятно...
- Да, вот я и подумал и даже где-то обиделся. На вас, Елизавета Михайловна. Шведов всяких и немцев по своему городу водите, чудеса и древности им местные показываете. А мне? Я тоже хочу.
- Хорошо. Только когда?
- Да хоть завтра. У вас ведь выходной? Я утром зайду за вами и поступлю в полное ваше распоряжение.
- Договорились. До завтра.
Лиза не находила себе места. Как понять других, если себя не поймешь? Почему защемило сердце, когда услышала о скором отъезде? Оттого, что была уверена: Сидорин здесь навсегда? Нет, она не думала об этом вовсе. Асинкрит появился в ее жизни, чтобы... Но ведь еще есть... был.... нет есть Миша, память о нем, об их неродившемся мальчике. Чужим не место в ее сердце. И когда Сидорин зашел к Толстиковой, то увидел строго одетую, сидящую в кресле очень серьезную женщину, сосредоточенно слушавшую магнитофон.
***
- Привет!
- Здравствуйте, Асинкрит. Я готова, сейчас пойдем. Но если вы не возражаете, подождем еще минутку.
- Кого?
- Я дослушаю песню.
Песня была хорошая во всех отношениях, только уж очень тоскливая. Певец разве что не плакал в микрофон:
Шел первомайский снег,
Шел первомайский снег,
Спускаясь на ресницы и фаты
Вы выжили во мне,
Вы выжили во мне,
И на моих ветвях цвели цветы
Доселе неизвестной красоты...
- Что-нибудь случилось? Светлана Викторовна прочитала, что от всех болезней помогает стрихнин?
Лиза подняла на Сидорина свои огромные глаза и произнесла с укоризной и меланхолией:
- Нет, это Павел Кашин...
- А кто это?
- Певец. Послушайте, не кривляйтесь! Это наша с Мишей песня. Мы познакомились первого мая, на пикнике. Меня друзья пригласили. Мы жарили шашлыки, пели под гитару... И вдруг пошел снег. А нам было весело. Миша тогда сказал мне: "А я отказывался идти. Прогноз погоды услышал по телевизору и решил дома сидеть. И не встретился бы с вами..."
А певец продолжал рвать свое сердце:
И Тихий океан всего лишь брошь
На черной пелерине тишины
Шел первомайский снег,
Шел первомайский снег,
И каждая частица тишины
Растаяла во мне,
Растаяла во мне,
Как сойка в вышине
Моей любви,
Моей непрожитой весны.
Шел первомайский снег,
Шел первомайский снег.
Когда Павел Кашин умолк, Сидорин сел в кресло напротив и сказал:
- Я не кривляюсь. Всю ночь ждал, когда приду к вам, а у вас поминки...
- У меня...
- Постойте, дайте доскажу, а потом уйду.
- Уйдете? растерялась Лиза. Мы же договорились...
- Правильно. И я так думал. А вы мне концерт по заявкам устроили.
- Знаете что?!
- Сердитесь? Значит прав я, Елизавета Михайловна. Не вы ли мне Пушкина цитировали: "Душевных наших мук не стоит мир"? Истинная скорбь безмолвна. И ей не нужны зрители.
- Вы хотите сказать...
- Только одно: определитесь! Кашин, песня его, воспоминания это ваша броня. Щит. Я же не хочу, чтобы вы забыли Михаила и не в ресторан вас зову. А такие воспоминания, кстати, если они искренние, без фальши будут вам только радость приносить. Тихую, но радость. Вот, - поднялся с кресла Асинкрит, - я сказал все. Провожать не надо.
- Постойте. Лиза заплакала. А если... если это борьба? Внутри меня. Если днем я смеюсь, радуюсь жизни, строю планы, а вечером виню себя, за то, что предаю его. Толстикова показала на большую фотографию в черной рамке, стоящую на столике. С нее смотрел мужчина лет тридцати пяти с волевым прищуром серых глаз.
Асинкрит вдруг улыбнулся.
- Ребенок вы совсем. Опору потеряли, и решили, что весь мир кувырком летит... Собирайтесь, пойдемте!
- Вы же... вы же, - Лиза пыталась вытереть обильно текущие слезы, - уйти хотели. Вот и уходили бы, правильный такой.
- Это я правильный? Как же я вас брошу с Кашиным на пару? Выть с тоски начнете, на нижних этажах потоп от слез устроите.
- Вы... вы так и не ответили на мой вопрос.
- Как бороться с собой? А надо ли? Ведь вы же прошли все ступеньки: вначале отчаянье было. Правда?
- Да.
- Одиночество, холод. Потом себя жалеть начали, плакали. И вдруг окаменелость, даже злость...
- Откуда вы умный такой взялись?
- Думаете, я не видел, каким зверьком на меня смотрела "наша милая Алиса"? Написали же когда-то для всех нас: зорко лишь сердце. Вот я и стараюсь им смотреть. А вы "умный"...
- Продолжайте, пожалуйста, - понемногу Лиза успокаивалась, - вы про "даже злость" сказали.
- А что продолжать? Дальше у человека два пути языческий или православный.
- Языческий?
- Ну да! На костер и вслед за мужем. Не живешь, значит, и не мучаешься.
- А православный? В монахини?
Сидорин зашелся от смеха:
- Ой, батюшки не могу. Вы посмотрите на себя монахиня.
Лизе стало обидно:
- Чем я вас так рассмешила? Другие идут, а мне нельзя?
Асинкрит опять стал серьезным.
- Простите. Есть грех смешлив. Про православный путь в самой мудрой книге сказано: "Предоставь мертвым погребать своих мертвецов". Понимаешь?
- Нет.
- Я и сам всего до конца не понимаю. Если тебя, Лизу Толстикову оставили жить, значит, не ради того, чтобы ты жила прошлым и не выходила из своей комнаты. Посмотри вокруг себя! Если выйдешь за порог, ты не только радоваться и смеяться будешь. Вот увидишь. Скорби придут потом. И это тоже хорошо. Только дебилы абсолютно... счастливы.
- Хорошо, что будет плохо?
- Глупая, с неожиданной нежностью сказал Сидорин, - это будет означать, что ты живешь. И несешь свой крест! Свой! До меня только-только стало доходить: видимо, я раньше жил, решив избавиться от креста. Если тяжело нести, зачем надрываться? И оказалось, что без креста еще тяжелей. Он вдруг замолчал, опустил голову, плечи поникли. И добавил глухо:
Мой единственный крест.
- Асинкрит, - Лиза бережно тронула его за плечо, - простите меня, я не хотела... Я действительно, глупая.
- Все нормально... Я никому этого не говорил, Лиза... Не отказывайтесь от креста живите. Господь дает тебе крест по силам. По твоим силам... Я вижу, слезы высохли на вашем прекрасном лице. Можем идти? - И он вытер со щеки Лизы последнюю, едва заметную слезинку. А вообще, Царевна Несмеяна, у нас же с тобой есть пароль.
- Какой, Асинкрит? Ты мне не говорил. Они даже не заметили, как перешли на "ты".
- Разве? Договоримся теперь на будущее: если меня куда-нибудь занесет, в смысле словоблудия, ты говоришь мне первую половину пароля, я закончу вторую. И сразу все пойму. И наоборот.