Страница 49 из 52
Мы не перевели канон на русский язык: не все здесь переводимо. Вникнув, можно понять. Пусть вся эта особая поэзия дышит собою!
Первая неделя Великого поста - всенародное покаяние за наше общее грехопадение.
В первые дни Великого поста и во все его седмицы, в понедельник, вторник и четверг вся земная Церковь отлучена от св. Причастия за свое участие в первородном грехе: литургия не совершается (Только опасно больным, в виде исключения, доступно Св. Причастие). Первые четыре дня Великого поста читается Великий покаянный Канон преп. Андрея Критского.
В чем же кается преп. Андрей?
Откуду начну плакати окаяннаго моего жития деяний; кое положу начало, Христе, нынешнему рыданию; но яко благоутробен, даждь ми прегрешений оставление...
"С чего начать свой покаянный плач?" - задается вопросом преп. Андрей и отвечает:
Первозданнаго Адама преступлению поревновав, познах себе обнажена от Бога и присносущнаго Царствия и сладости, грех ради моих... [170]
Великий Канон живо и ярко отражает, - пишет еп. Вениамин (Милов) - покаянное настроение его автора. Во Свете Духа Святаго мысленному взору св. Андрея Критского открывалось зрелище его личных и общечеловеческих грехов, и он плакал о них плачем, дышавшим верою в совершенное помилование от Христа Спасителя.
Для вызова подобного же покаянного настроения у верующих во Христа святитель применил особенный ораторский прием: монологическую беседу с человеческой душой. С любовью и состраданием он обращает к душе грешника горячие призывы, увещевания, напоминания и ободрения и поднимает со дна ее живые покаянные чувства.
В начале Канона речь св. Андрея обращена к себе самому, но в дальнейшем принимает характер общих наставлений [171]:
Увы мне, окаянная душе, что уподобилася еси первее Еве, видела бо еси зле, и уязвилася еси горце, и коснулася еси древа, и вкусила еси дерзостно бессловесныя снеди... [172]
Далее следует текст, который отличается от всего канона как по смыслу, так и по духу:
Вместо Евы чувственныя, мысленная ми быстъ Ева, во плоти страстный помысл, показуяй сладкая, и вкушаяй присно горъкаго напоения [173].
Если представить себе, что это сам автор, то такая оговорка нарушает характер всей его поэзии и идеи, переданной синаксарем (которую тогда надо со своей стороны объяснить). И психологически, и текстуально это понятно, если мы прислушаемся к словам владыки Вениамина, которые только что привели. Автор Канона искренне каялся во грехе, который подсознательно что-то ему напомнил... Блестящий исследователь православного догматического учения, епископ Вениамин (Милов) пишет: "Рассмотрим... оригинальное освещение св. Андреем (Критским) разных ветхозаветных фактов грехопадений и восстаний людей от греха... Библейские события интересны св. Андрею, как подобия людских грехопадений и восстаний, однообразно повторяющихся во все времена бытия человечества. По его словам, в греховных соблазнах людей страстные помыслы выполняют роль Евы - искусительницы Адама. Претворяясь в дела, помыслы страстей порождают затем любострастную человеческую жизнь и оживляют плоть..." [174]
Вернемся к Великому Канону преп. Андрея Критского.
Раздрах ныне одежду мою первую, юже ми истка зиждитель из начала, и оттуду лежу наг [175].
Облекохся в раздранную ризу, юже истка ми змий советом, и стыждуся [176].
Критского о своем падении с Адамом и Евой во Едеме. Разумеется, это следует понимать в контексте всего пространного канона, охватывающего многочисленные места Священного Писания, относящиеся к земным условиям и земной истории после изгнания из Рая, что объясняет земной характер изложения, но тем отчетливее звучат райские переживания греха. И, конечно, не мог не отразиться тот факт, что он написан после изгнания, включая и описание райского греха. Это, вероятно, и подвинуло таких критиков, как наш протестантский студент в Беркли, истолковать поэзию преп. Андрея слишком по-современному, что характерно для западного богослова. Для православных же совершенно ясно, что о подсознательных воспоминаниях райского падения во Едеме говорить исторически невозможно. Одна только поэзия и может передать то, что было за пределами и до начала этого нашего мира!
Перед наступлением Великого поста шла к нему подготовка. Одним из важных моментов этой подготовки была родительская суббота с поминовением усопших. Обратим внимание на всем нам хорошо известные из погребений и панихид тропари по непорочных возможного авторства преп. Иоанна Дамаскина, или его полубрата Косьмы Маюмского, или кого-то из литургических песнописцев этого круга:
Образ есмъ неизреченныя Твоея славы, аще и язвы ношу прегрешений: ущедри Твое создание, Владыко, и очисти Твоим благоутробием и вожделенное отечество подаждъ ми, рая паки жителя мя сотворяя" [177]
Древле убо от не сущих создавый мя, и образом Твоим Божественным почтый, преступлением же заповеди паки мя возврапшвый в землю, от нея же взят бых, на еже по подобию возведи древнею добротою возобразитися [178]
Эти два тропаря из панихиды, с незапамятных времен приуроченной уставом к поминовению усопших перед Великим постом, очень похожи на уже приведенные нами три стихиры из погребения священников, написанных преп. Иоанном Дамаскиным. Может быть, именно его руке принадлежат и эти тропари, но он не подписал их, так что они останутся анонимными, пока какое-нибудь открытие не установит их подлинное авторство. Так или иначе, содержание их и стиль относят их авторство к концу первого тысячелетия по Р.X., ко времени каппадокийского богословия. Каппадокийский дух явен в молитве, составленной от имени усопшего, описывающего свое творение в Раю с дарованием ему Образа Божия (Пресвятой Троицы) и просящего снова вернуть его в Рай, райским жителем, и возвратить ему Образ Божий таким, каким он был.
Интересно, что наши теперешние верующие хорошо знают эти тропари, но не вслушиваются в них и, по-видимому, не понимают, а если и понимают, то часто относят это к "поэзии" в современном смысле.
В субботу утром, в день Похвалы Богородицы, на пятой седмице Великого поста (или накануне на всенощной) читается знаменитый и очень широко известный Акафист Божией Матери.
Авторство его относится учеными к трем возможным песнописцам: Патриарху Константинопольскому Сергию (626), Патриарху Константинопольскому Герману (717-718), и преп. Георгию Писидесу; издательство в Бельгии "Жизнь с Богом" считает автором исключительно Писидеса.
Православная же Церковь, веруя в неизреченный Промысел Божий и следуя синаксарю этого дня, описывающему страшную осаду Константинополя персидским шахом Хосроем, принимает сообщение синаксаря, что это был именно Патриарх Сергий, который воспел этот чудесный акафист, несмотря на то, что впал тогда в монофелитскую ересь. [179] "Сила Божия в немощи совершается".
Кто бы ни был автор акафиста, он хорошо знал каппадокийское богословие и явно этому богословию следовал.
Радуйся, Ею же клятва исчезнет... Радуйся, падшего Адама воззвание: Радуйся, слез Евиных избавление... Радуйся, Ею же обновляется тварь... Радуйся, Мосте, сущих от земли на небо... Радуйся, яко Рай пищный процветаеши... Радуйся, всего мира очищение... Радуйся, райских дверей отверзение. Радуйся яко небесная срадуются земным: Радуйся, яко земная сликовствуют небесным... Радуйся, Ею же обнажися ад... Радуйся прелести державу поправшая... Радуйся, Ею же разрешися преступление. Радуйся, Ею же отверзеся Рай. Радуйся, Ключу Царствия Христова. Радуйся, Надеждо благ вечных... Радуйся, Двере спасения...
Какова бы ни была причина, вызвавшая такую песнь, сама эта песнь - не земного, а небесного характера. Говорит она не о земных сражениях и победах, а о победе над адом и клятвой - победой райской, победой Царства Небесного, достигнутой силой духа и веры, послушания и преданности Богу Пречистой Девы Марии! Эту победу нельзя понять иначе как верностью Богу с начала и до конца: от творения в Раю и до Успения на земле: в Раю - верный выбор души, на земле - приятие последствий греха Адамова и земная кончина в результате страшных материнских страданий в приятии сыновнего Христова искупления мира. А потому - "Адамово воззвание", "слез Евиных избавление" и все остальное воспетое, во славу и честь Богородицы, согласно этому тексту, присутствовавшей, бывшей в Раю до всякого греха!