Страница 49 из 110
Бинарность мира, в котором происходят чудеса в патерике, позволяет произвести их классификацию. Основание ее -место действия, в котором развиваются события, ограничены ли они географическим пространством, доступным восприятию персонажа, или же действие сопровождается пересечением границы, отделяющей «поднебесный» мир от «занебесного». Сообразно этому можно выделить два основных типа чуда. Принадлежность чуда к тому или иному типу во многом обуславливает поэтику всего рассказа. Об этом свидетельствуют, в частности, киевские чудеса святителя.
Чудо о половчине, четырнадцатое из опубликованных архим. Леонидом (Кавелиным) «Посмертных чудес св. Николая», повествует о пребывании в плену у одного киевлянина безымянного половца, который был отпущен на свободу, поскольку пообещал привезти за себя выкуп5. Поручителем бывшего узника выступил св. Никола, перед иконой которого и был заключен соответствующий договор. Вернувшись домой, половец решил не выполнять его условия. Тогда святой явился степняку в человеческом облике и напомнил о необходимости отвезти киевлянину то, что было обещано. Однако и это не помогло. Во время своего второго явления святитель сбросил должника с лошади, а затем сильно встряхнул. Третья встреча святого и половца закончилась для последнего печально. На глазах у многочисленных свидетелей события, но невидимый для них, св. Никола жестоко наказал должника. Только после этого половец отправился с табуном лошадей в Киев. Там он побывал сначала у иконы святого и попросил его сменить гнев на милость, оставив у храма меньшую часть табуна. Большую же часть отогнал киевлянину, которому и рассказал о своих встречах со святым и о перенесенных им мучениях. Благодарный своему заступнику и помощнику, христианин отправился в храм св. Николы, где сотворил ему молитву. Заканчивается рассказ празднованием дня святого и благодарностью киевлянина, его домочадцев, соседей и друзей своему «теплому заступнику».
События, о которых повествуется в этом чуде, всецело происходят в реальном плане. Более того, второй план, «зане-бесный мир», обозначен весьма лаконично, всего несколькими вербальными символами. Это Христос, Троица, Бог, а также некоторые святые. В связи с этим особое значение имеет сверхъестественное вторжение святителя в мир обыденной человеческой жизни с ее бытовыми проблемами и неурядицами. Именно через него явил Бог Свою силу. Развитие действия всецело в рамках реальной жизни обусловило развитие нарра-тивности и фабульности при заметной ослабленности симво-лико-аллюзивного изложения. Между сюжетными ситуациями устанавливаются причинно-следственные связи, на фоне которых явление св. Николы половцу, неожиданно разрывающее повествовательную ткань, воспринимается как абсолютно неожиданное и необычное. Вместе с тем повествовательность позволяет киевскому книжнику замедлить действие, использовать прием своеобразной вербальной графики, как, например, в сцене наказания святым своей жертвы, состоящей, по существу, из нескольких словесных рисунков.
Иной тип чуда представлен в рассказе о некоем детище (тринадцатого в списке, опубликованном архим. Леонидом6). Святитель не вторгается здесь в реальные пространство и время столь явно, как в рассказе о половчине. Напротив, уроненный матерью в Днепр ребенок на длительное время исчезает из поля зрения книжника и читателя. Место его пребывания не указывается, однако он появляется под утро в соборе святой Софии у образа Николы, мокрый, но живой. Ситуация однозначно отсылает нас к архетипу смерть/воскресение, являющемуся инвариантом по отношению едва ли не ко всему тематическому массиву чудес христианской литературы. Как и в предыдущем рассказе, в этом чуде указывается на свидетелей происшествия. Ими стали многочисленные горожане (и потекоша вси грд. Жане чудАішсд), пришедшие в храм св. Софии после объявления митрополитом о чуде с детищем. Однако никто, включая обнаруживших ребенка в соборе, самого св. Николу не видел.
Несмотря на событийность данного чуда, нарративное начало в нем по сравнению с первым ослаблено. Это проявляется в фрагментарности повествования, постоянно прерывающегося символическими и аллюзивными отсылками к Священному Писанию. Бинарная картина мира отличается проницаемостью вечного и преходящего, символического и геогра-
«
А.Н. Александров
фического пространств. Соответственно действие происходит в праздник, в день почитания святых страстотерпцев Бориса и Глеба. Символизации подвергнуто и реальное пространство: ребенок утонул в Днепре, когда родители возвращались из Вышгорода в Киев, а нашли его утром следующего дня на полатях храма.
Чудо о сухорукой жене следует отнести к смешанному типу.
В старшем из дошедших до нас списке Чтения в составе Сильвестровского сборника (сер. ХГѴ в.) содержится восемь сказаний о событиях, так или иначе связанных с мощами святых Бориса и Глеба. Среди них - рассказ о болезни, ниспосланной за непочитание св. Николая некоей жене, и об исцелении7.
В рассказах Нестора традиционный для сказаний о чудесах символизм принял необычную форму. В них отчетливо просматриваются два параллельных образных плана - символикомистический и реально-фактографический. Киевский книжник ввел в эти рассказы своеобразный «местный колорит» - реалии и факты истории установления в Киеве церковного почитания святых Бориса и Глеба. В результате разрозненные и относительно самостоятельные сказания о чудесах, обычно механически присоединяемые одно к другому, превратились в завершенную историю небожителей Бориса и Глеба, в которой речь идет об обретении и перенесении их мощей, а также о происходивших при этом чудесах.
История обретения и перенесения мощей святых Бориса и Глеба представляет собой сюжетное повествование, имеющее свою коллизию. Ее движение определяется некоторым несоответствием между представлениями о статусе Бориса и Глеба греко-славянского клира и почитанием святых князей в народе. Это несоответствие объясняется, видимо, различиями между религиозно-догматическим и народным пониманием святости.
В седьмом рассказе этого небольшого цикла сказаний о чудесах повествуется о том, как в день св. Николы некая вдова
вместо того, чтобы пойти в церковь, занялась домашней работой. Внезапно на ее дворе появились три мужа в белых ризах -один пожилой и два юных (свв. Николай, Борис и Глеб). Пришедшие спросили женщину, почему она обижает св. Николу в его день. Та ответила, что она убогая вдова и должна работать, а не ходить в церковь. После этого несчастная по слову старшего из них оказалась на полу в некоем храме, из которого ее, схватив за руку, изверг тот же старец. Женщина «нї мождше ни ОЧИЮ ВЬЗЕССТИ, НИ ОуСТНЛМИ двигнути, нъ ПрЕБЫВЛШС АКО и мертвд, не Адуци НИЧТО же, рДЗВ'Ь ТОКМО рАЗДВИГШС ей оустл»8-
Исцелилась же больная у раки с мощами святых Бориса и Глеба. Перед этим она побывала в церкви св. Николы, после чего почувствовала себя лучше. Но у нее по-прежнему оставалась сухой правая рука, за которую ее выбросили из храма.
Рассказывая об исцелении, Нестор обнаруживает такую яркую черту своего таланта, как мастерство описательности.
Характерно, что данная особенность творческой манеры киевского агиографа проявилась в той сфере словесного творчества, в которой, казалось бы, описательность в принципе исключается: чудеса и происходящие при этом метаморфозы совершаются чаще всего мгновенно. Нестор пишет, что, наслышавшись о чудесах у гроба святых страстотерпцев, больная отправилась в Вышгород. В церкви, где находилась рака с мощами Бориса и Глеба, она пребывала день и ночь. И вот в одну из ночей к ней, спящей возле церковных дверей, подошли сами святые и велели перекреститься. Вдова ответила, что у нее усохла правая рука и она не может креститься. Тогда один из святых братьев взял женщину за больную руку, чтобы поговорить с ней. Но разговор был прерван пришедшим пономарем, открывавшим церковь перед утренней службой. Когда больная очнулась, святых возле нее уже не было, а рука оставалась сухой и недвижимой.
Как видим, описательность, к которой прибегает Нестор, сопровождается искусным замедлением действия. Писатель Даже прерывает процесс исцеления. Киевский книжник всячески стремится материализовать сверхъестественное. Чудо совершается медленно, на глазах читателя, который, очевидно, воспринимает его генезис с непосредственностью неофита, скорее чувственным опытом собственной жизни, чем еще не окрепшей верой.
Нестор пишет, что, когда начали петь заутреню (это было в день Успения Пресвятой Богородицы), больная стояла в притворе церкви и молилась. Далее повествование субъективируется в том смысле, что агиограф передает ощущения своей героини: