Страница 110 из 150
„Впусти его!”
„Чего хочешь ты отъ меня, святой отецъ? Государь! шестьдесятъ л?тъ не выходилъ я изъ кельи, въ зв?здахъ и книгахъ испытуя премудрость и тайны созданія. Я проникъ въ сокровенное природы; я вижу внутренность земли и солнца: будущее ясно глазамъ моимъ; судьба людей и народовъ открыта передо мною!...”
„Монахъ! чего хочешь ты отъ меня?”
„Государь! я принесъ теб? перстень, въ которомъ заключена зв?зда твоя. Возьми его, и судьба твоя будетъ въ твоихъ рукахъ. Если ты над?нешь его на мизинецъ л?вой руки и вглядишься въ блескъ этого камня, то въ немъ предстанетъ теб? твое счастіе; но тамъ же увидишь ты и гибель свою, и отъ тебя одного будетъ завис?ть тогда твоя участь, великій государь...”
„Старикъ! – прервалъ его Нуррединъ, – если все сокровенное открыто передъ тобой, то какъ же осталось для тебя тайною то, что давно изв?стно всему міру? – Можетъ быть только ты одинъ не знаешь, стол?тній отшельникъ, что судьба Нурредина и безъ твоего перстня у него въ рукахъ, что счастіе его заключено въ меч? его. Не нужно мн? другой зв?зды, кром? той, которая играетъ на этомъ лезві?, – смотри, какъ блещетъ это жел?зо – и какъ ум?етъ оно наказывать обманщиковъ!...”
При этомъ слов? Нуррединъ схватилъ свой мечъ; но когда обнажилъ его, то старый монахъ былъ уже далеко за палаткою царскою, по дорог? къ непріятельскому стану. Черезъ н?сколько минутъ оруженосецъ снова вошелъ въ ставку Нурредина.
„Государь! монахъ, который сей часъ вышелъ отъ тебя, возвращался опять. Онъ вел?лъ мн? вручить теб? этотъ перстень и проситъ тебя, собственными глазами удостов?риться въ истин? его словъ”.
„Гд? онъ? Приведи его сюда?”
„Оставя мн? перстень, онъ тотчасъ же скрылся въ л?су, который примыкаетъ къ нашему лагерю, и сказалъ только, что придетъ завтра”.
„Хорошо. Оставь перстень зд?сь, и когда придетъ монахъ, пусти его ко мн?”.
Перстень не блест?лъ богатствомъ украшеній. Круглый опалъ, обд?ланный въ золот? просто, тускло отливалъ радужныя краски.
„Не уже ли судьба моя въ этомъ камн?? – думалъ Нуррединъ. Завтра в?рн?е узнаешь ты свою судьбу отъ меня, дерзкій обманщикъ!...” И между т?мъ царь над?валъ перстень на мизинецъ л?вой руки и, смотря на переливчатый камень, старался открыть въ немъ что нибудь необыкновенное.
И въ самомъ д?л?, въ облачно небесномъ цв?т? этого перстня былъ какой то особенный блескъ, котораго Нуррединъ не зам?чалъ прежде въ другихъ опалахъ. Какъ будто внутри его была спрятана искорка огня, которая играла и б?гала, то погасала, то снова вспыхивала, и при каждомъ движеніи руки разгоралась все ярче и ярче.
Ч?мъ бол?е Нуррединъ смотр?лъ на перстень, т?мъ ясн?е отличалъ онъ огонекъ, и т?мъ прозрачн?е д?лался камень. Вотъ огонекъ остановился яркою зв?здочкой, глубоко внутри опала, котораго туманный блескъ разливался внутри нея, какъ воздухъ вечерняго неба, слегка подернутаго легкими облаками.
Въ этомъ легкомъ туман?, въ этой св?тлой, далекой зв?здочк? было что то неодолимо привлекательное для царя Сирійскаго; не только не могъ онъ отвести взоровъ отъ чудеснаго перстня, но, забывъ на это время и войну и Оригелла, онъ вс?мъ вниманіемъ и вс?ми мыслями утонулъ въ созерцаніи чудеснаго огонька, который, то дробясь на радугу, то опять сливаясь въ одно солнышко, выросталъ и приближался все больше и больше.
Ч?мъ внимательн?е Нуррединъ смотр?лъ внутрь опала, т?мъ онъ казался ему глубже и бездонн?е. Мало по малу золотой обручикъ перстня превратился въ круглое окошечко, сквозь которое сіяло другое небо, св?тл?е нашего, и другое солнце, такое же яркое, лучезарное, но какъ будто еще весел?е и не такъ осл?пительно.
Это новое небо становилось безпрестанно блестящ?е и разнообразн?е; это солнце все больше и больше; вотъ оно выросло огромн?е надземнаго, еще ярче, еще торжественн?е, и хотя осл?пительно, но все ненаглядно и привлекательно; быстро катилось оно ближе и ближе; или, лучше сказать, Нуррединъ не зналъ, солнце ли приближается къ нему, или онъ летитъ къ солнцу.
Вотъ новое явленіе поражаетъ его напряженныя чувства: изъ подъ катящагося солнца исходитъ глухой и неявственный гулъ, какъ бы ревъ далекаго в?тра, или какъ стонъ умолкающихъ колоколовъ; и ч?мъ ближе солнце, т?мъ звонче гулъ. Вотъ ужъ слухъ Нурредина можетъ ясно распознать въ немъ различные звуки: будто тысячи арфъ разнострунными звонами сливаются въ одну согласную п?снь; будто тысячи разныхъ голосовъ различно строются въ одно созвучіе, т? умирая, т? рождаясь, и вс? повинуясь одной, разнообразно переливчатой, необъятной гармоніи.
Эти звуки, эти п?сни проникли до глубины души Нурредина. Въ первый разъ испыталъ онъ, что такое восторгъ. Какъ будто сердце его, дотол? н?мое, пораженное голосомъ зв?зды своей, вдругъ обр?ло и слухъ и языкъ; такъ, какъ звонкій металлъ, въ первый разъ вынесенный на св?тъ рукою искусства, при встр?ч? съ другимъ металломъ, потрясается до глубины своего состава и звенитъ ему звукомъ отв?тнымъ. Жадно вслушиваясь въ окружающую его музыку, Нуррединъ не могъ различить, что изнутри его сердца, что извн? ему слышится.
Вотъ прикатившееся солнце заслонило собою весь круглый сводъ своего неба; все гор?ло сіяніемъ; воздухъ сталъ жарокъ, и душенъ, и осл?пителенъ; музыка превратилась въ оглушительный громъ; – но вотъ – пламя исчезло, замолкли звуки, и н?мое солнце утратило лучи свои, хотя еще не переставало рости и приближаться, св?тя холоднымъ сіяніемъ восходящаго м?сяца. Но, безпрестанно бл?дн?я, скоро и это сіяніе затмилось; солнце приняло видъ земли, и вотъ – долет?ло... ударило... перевернулось... и – гд? земля? гд? перстень?... Нуррединъ, самъ не в?дая какъ, очутился на новой планет?.
Зд?сь все было странно и невидано: горы, насыпанныя изъ граненыхъ брилліантовъ; огромные утесы изъ чистаго серебра, украшенные самородными рельефами, изящными статуями, правильными колоннами, выросшими изъ золота и мрамора. Тамъ осл?пительныя бес?дки изъ разноцв?тныхъ кристалловъ. Тамъ роща, – и прохладная т?нь ея исполнена самаго н?жнаго, самаго упоительнаго благоуханія. Тамъ бьетъ фонтанъ виномъ кипучимъ и яркимъ. Тамъ св?тлая р?ка тихо плескается о зеленые берега свои; но въ этомъ плесканьи, въ этомъ говор? волнъ есть что то разумное, что то понятное безъ словъ, какой то мудреный разсказъ о несбыточномъ, но бываломъ, какая то сказка волшебная и заманчивая. Вм?сто в?тра зд?сь в?яла музыка; вм?сто солнца зд?сь св?тилъ самъ воздухъ. Вм?сто облаковъ летали прозрачные образы боговъ и людей; какъ будто снятые волшебнымъ жезломъ съ картины какого нибудь великаго мастера, они, легкіе, вздымались до неба и, плавая въ стройныхъ движеніяхъ, купались въ воздух?.
Долго Сирійскій царь ходилъ въ сладкомъ раздумьи по новому міру, и ни взоръ его, ни слухъ ни на минуту не отдыхали отъ безпрестаннаго упоенія. Но посреди окружавшихъ его прелестей невольно въ душу его т?снилась мысль другая: онъ со вздохомъ вспоминалъ о той музык?, которую приближаясь издавала зв?зда его; онъ полюбилъ эту музыку такъ, какъ будто она была не голосъ, а живое созданіе, существо съ душою и съ образомъ; тоска по ней м?шалась въ каждое его чувство, и услышать снова т? чарующіе звуки стало теперь его единственнымъ, бол?зненнымъ желаніемъ.
Между т?мъ въ глубин? зеленаго л?са открылся передъ нимъ блестящій дворецъ, чудесно слитый изъ остановленнаго дыма. Дворецъ, казалось, струился и волновался, и переливался, и не смотря на то, стоялъ неподвижно и твердо въ одномъ положеніи. Прозрачныя колонны жемчужнаго цв?та были увиты св?тлыми гирляндами изъ розовыхъ облаковъ. Дымчатый портикъ возвышался стройно и радужно, красуясь граціей самыхъ строгихъ пропорцій; огромный сводъ казался круглымъ каскадомъ, который падалъ во вс? стороны св?тлою дугою, безъ р?ки и безъ брызговъ: все во дворц? было живо, все играло, и весь онъ казался летучимъ облакомъ, а между т?мъ это облако сохраняло постоянно свои строгія формы. Кр?пко забилось сердце Нуррединово, когда онъ приблизился ко дворцу: предчувствіе какого то неиспытаннаго счастія занимало духъ и томило грудь его. Вдругъ растворились легкія двери, и въ одежд? изъ солнечныхъ лучей, въ в?нц? изъ яркихъ зв?здъ, опоясанная радугой, вышла д?вица.