Страница 77 из 150
Впрочемъ, характеръ Алеко, эпизоды и вс? части, отд?льно взятыя, такъ богаты поэтическими красотами, что если бы можно было, прочтя поэму, позабыть ея содержаніе и сохранить въ душ? память одного наслажденія, доставленнаго ею; то ее можно бы было назвать однимъ изъ лучшихъ произведеній Пушкина. Но въ томъ то и заключается отличіе чувства изящнаго отъ простаго удовольствія, что оно д?йствуетъ на насъ еще больше въ посл?дующія минуты воспоминанія и отчета, нежели въ самую минуту перваго наслажденія. Созданія, истинно поэтическія, живутъ въ нашемъ воображеніи; мы забываемся въ нихъ, развиваемъ неразвитое, разсказываемъ недосказанное и, переселяясь такимъ образомъ въ новый міръ, созданный поэтомъ, живемъ просторн?е, полн?е и счастлив?е, нежели въ старомъ д?йствительномъ. Такъ и Цыганскій бытъ завлекаетъ сначала нашу мечту; но при первомъ покушеніи присвоить его нашему воображенію, разлетается въ ничто, какъ туманы Ледовитаго моря, которые, принимая видъ твердой земли, заманиваютъ къ себ? любопытнаго путешественника и при его же глазахъ, разогр?тые лучами солнца, улетаютъ на небеса.
Но есть качество въ Цыганахъ, которое вознаграждаетъ насъ н?которымъ образомъ за нестройность содержанія. Качество сіе есть большая самобытность поэта. Справедливо сказалъ авторъ Обозр?нія Словесности за 1827 годъ42, что въ сей поэм? зам?тна какая то борьба между идеальностью Байрона и живописною народностью поэта Русскаго. Въ самомъ д?л?: возьмите описанія Цыганской жизни отд?льно; смотрите на отца Земфиры не какъ на Цыгана, но просто какъ на старика, не заботясь о томъ, къ какому народу онъ принадлежитъ; вникните въ эпизодъ объ Овиді?, – и полнота созданій, развитая до подробностей, одушевленная поэзіею оригинальною, докажетъ вамъ, что Пушкинъ уже почувствовалъ силу дарованія самостоятельнаго, свободнаго отъ постороннихъ вліяній.
Вс? недостатки въ Цыганахъ зависятъ отъ противор?чія двухъ разногласныхъ стремленій: одного самобытнаго, другаго Байроническаго; посему самое несовершенство поэмы есть для насъ залогъ усовершенствованія поэта.
Еще бол?е стремленіе къ самобытному роду поэзіи обнаруживается въ Он?гин?, хотя не въ первыхъ главахъ его, гд? вліяніе Байрона очевидно; не въ образ? изложенія, который принадлежитъ Донъ Жуану и Беппо, и не въ характер? самаго Он?гина, однородномъ съ характеромъ Чильдъ Гарольда. Но ч?мъ бол?е поэтъ отдаляется отъ главнаго героя и забывается въ постороннихъ описаніяхъ, т?мъ онъ самобытн?е и національн?е.
Время Чильдъ Гарольдовъ, слава Богу, еще не настало для нашего отечества: молодая Россія не участвовала въ жизни западныхъ государствъ, и народъ, какъ челов?къ, не стар?ется чужими опытами. Блестящее поприще открыто еще для Русской д?ятельности; вс? роды искусствъ, вс? отрасли познаній еще остаются неусвоенными нашему отечеству; намъ дано еще: над?яться – что же д?лать у насъ разочарованному Чильдъ Гарольду?
Посмотримъ, какія качества сохранилъ и утратилъ цв?тъ Британіи, бывъ пересаженъ на Русскую почву.
Любимая мечта Британскаго поэта есть существо необыкновенное, высокое. Не б?дность, но преизбытокъ внутреннихъ силъ д?лаетъ его холоднымъ къ окружающему міру. Безсмертная мысль живетъ въ его сердц? и день и ночь, поглощаетъ въ себя все бытіе его и отравляетъ вс? наслажденія. Но въ какомъ бы вид? она ни являлась: какъ гордое презр?ніе къ челов?честву, или какъ мучительное раскаяніе, или какъ мрачная безнадежность, или какъ неутолимая жажда забвенія, эта мысль всеобъемлющая, в?чная, – что она, если не невольное, постоянное стремленіе къ лучшему, тоска по недосягаемомъ совершенств?? Н?тъ ничего общаго между Чильдъ Гарольдомъ и толпою людей обыкновенныхъ: его страданія, его мечты, его наслажденія, непонятны для другихъ; только высокія горы да голые утесы говорятъ ему отв?тныя тайны, ему одному слышныя. Но потому именно, что онъ отличенъ отъ обыкновенныхъ людей, можетъ онъ отражать въ себ? духъ своего времени и служить границею съ будущимъ; ибо только разногласіе связуетъ два различныя созвучія .
Напротивъ того, Он?гинъ есть существо совершенно обыкновенное и ничтожное. Онъ также равнодушенъ ко всему окружающему; но не ожесточеніе, а неспособность любить сд?лали его холоднымъ. Его молодость также прошла въ вихр? забавъ и разс?янія; но онъ не завлеченъ былъ кип?ніемъ страстной, ненасытной души, но на паркет? провелъ пустую, холодную жизнь моднаго франта. Онъ также бросилъ св?тъ и людей; но не для того, чтобы въ уединеніи найдти просторъ взволнованнымъ думамъ, но для того, что ему было равно скучно везд?,
... что онъ равно з?валъ
Средь модныхъ и старинныхъ залъ.
Онъ не живетъ внутри себя жизнью особенною, отм?нною отъ жизни другихъ людей, и презираетъ челов?чество потому только, что не ум?етъ уважать его. Н?тъ ничего обыкновенн?е такого рода людей, и всего меньше поэзіи въ такомъ характер?.
Вотъ Чильдъ Гарольдъ въ нашемъ отечеств?, – и честь поэту, что онъ представилъ намъ не настоящаго; ибо, какъ мы уже сказали, это время еще не пришло для Россіи, и дай Богъ, чтобы никогда не приходило.
Самъ Пушкинъ, кажется, чувствовалъ пустоту своего героя, и потому нигд? не старался коротко познакомить съ нимъ своихъ читателей. Онъ не далъ ему опред?ленной физіогноміи, и не одного челов?ка, но ц?лый классъ людей представилъ онъ въ его портрет?: тысяч? различныхъ характеровъ можетъ принадлежать описаніе Он?гина.
Эта пустота главнаго героя была, можетъ быть, одною изъ причинъ пустоты содержанія первыхъ пяти главъ романа; но форма пов?ствованія, в?роятно, также къ тому сод?йствовала. Т?, которые оправдываютъ ее, ссылаясь на Байрона, забываютъ, въ какомъ отношеніи находится форма Беппо и Донъ Жуана къ ихъ содержанію и характерамъ главныхъ героевъ.
Что касается до поэмы Он?гинъ вообще, то мы не им?емъ права судить по началу о сюжет? д?ла, хотя съ трудомъ можемъ представить себ? возможность чего либо стройнаго, полнаго и богатаго въ замысл? при такомъ начал?. Впрочемъ, кто можетъ разгадать границы возможнаго для поэтовъ, каковъ Пушкинъ? – имъ суждено всегда удивлять своихъ критиковъ.
Недостатки Он?гина суть, кажется, посл?дняя дань Пушкина Британскому поэту. Но вс? неисчислимыя красоты поэмы: Ленскій, Татьяна, Ольга, Петербургъ, деревня, сонъ, зима, письмо и пр. и пр. – суть неотъемлемая собственность нашего поэта. Зд?сь то обнаружилъ онъ ясно природное направленіе своего генія; и эти сл?ды самобытнаго созиданія въ Цыганахъ и Он?гин?, соединенные съ изв?стною сценою изъ Бориса Годунова43, составляютъ, не истощая, третій періодъ развитія его поэзіи, который можно назвать періодомъ поэзіи Русско Пушкинской . Отличительныя черты его суть: живописность, какая то безпечность, какая то особенная задумчивость, и, наконецъ, что то невыразимое, понятное лишь Русскому сердцу; ибо к?къ назвать то чувство, которымъ дышатъ мелодіи Русскихъ п?сень, къ которому чаще всего возвращается Русскій народъ, и которое можно назвать центромъ его сердечной жизни?
Въ этомъ період? развитія поэзіи Пушкина особенно зам?тна способность забываться въ окружающихъ предметахъ и текущей минут?. Таже способность есть основаніе Русскаго характера: она служитъ началомъ вс?хъ доброд?телей и недостатковъ Русскаго народа; изъ нея происходитъ см?лость, безпечность, неукротимость минутныхъ желаній, великодушіе, неум?ренность, запальчивость, понятливость, добродушіе, и пр. и пр.
Не нужно, кажется, высчитывать вс?хъ красотъ Он?гина, анатомировать характеры, положенія и вводныя описанія, чтобы доказать превосходство посл?днихъ произведеній Пушкина надъ прежними. Есть вещи, которыя можно чувствовать, но нельзя доказать иначе, какъ написавши н?сколько томовъ комментарій на каждую страницу. Характеръ Татьяны есть одно изъ лучшихъ созданій нашего поэта; мы не будемъ говорить объ немъ, ибо онъ самъ себя выказываетъ вполн?.
Для чего хвалить прекрасное не также легко, какъ находить недостатки? – Съ какимъ бы восторгомъ высказали мы всю несравненность т?хъ наслажденій, которыми мы одолжены поэту, и которыя, какъ самоцв?тные камни въ простомъ ожерель?, блестятъ въ однообразной нити жизни Русскаго народа!
Въ упомянутой сцен? изъ Бориса Годунова особенно обнаруживается зр?лость Пушкина. Искусство, съ которымъ представленъ, въ столь т?сной рам?, характеръ в?ка, монашеская жизнь, характеръ Пимена, положеніе д?лъ и начало завязки; чувство особенное, трагически спокойное, которое внушаютъ намъ жизнь и присутствіе л?тописца; новый и разительный способъ, посредствомъ котораго поэтъ знакомитъ насъ съ Гришкою; наконецъ, языкъ неподражаемый, поэтическій, в?рный, все это вм?ст? заставляетъ насъ ожидать отъ трагедіи, скажемъ см?ло, чего то великаго .