Письма

Къ тому же не давала ему покоя мысль о возвращеніи на родину, и онъ немедленно привелъ бы ее въ исполненіе, если бы виделъ какую–либо возможность, при техъ же обстоятельствахъ, при которыхъ онъ находился, не представлялось къ тому ни малейшей возможности, ибо нужно было снова идти пешкомъ до Анеи; между темъ средствъ къ пропитанію было у него такъ мало, что не только не достало бы ему на дальнейшую дорогу по суше и морю, но и не хватило бы на полныхъ три дня при самой скудной и убогой пище, безъ посторонней поддержки и помощи, каковыхъ ни откуда не предвиделось. Все эти затрудненія и держали его въ Никее, какъ въ какомъ нибудь каземате.

Не много спустя после этого [9] Богъ возвратилъ римлянамъ (грекамъ) и великій градъ византійцевъ (τό μέγα βυζαντίων ἅστυ), отнявши его у латинянъ. Итакъ какъ тогда чувствовалась многими сильная потребность въ наукахъ, и Акрополитъ [10], превосходившій другихъ своею ученостью, весьма былъ озабоченъ этимъ, скорбелъ душей и изъявлялъ готовность помочь этому делу по мере своихъ силъ; то царь освободилъ его отъ государственныхъ делъ и далъ свое согласіе на его желаніе помочь (делу образованія). И вотъ онъ (Акрополитъ) селъ (ϰαϑὶζει διδάσϰαλον) какъ учитель, готовый къ услугамъ всякаго, кто только хотелъ послушать, и принялся изъяснять лабиринты Аристотеля, — такъ называю я его (Аристотеля) извороты и хитросплетенія (στροϕὰς ϰαὶ πλοϰὰς), которыми какъ сетью переплетаетъ онъ свои сочиненія и темъ затрудняетъ ихъ пониманіе — равно какъ Евклида и Никомаха — именно теоремы, которыя они излагали: первый по части геометріи, а вторый по части арифметики. Не мало стеклось къ нему людей, увлеченныхъ любовію къ науке. Между другими явился къ нему и онъ (авторъ), юнейшій всехъ по летамъ, но не уступавшій никому изъ старшихъ себя въ ревности къ усвоенію преподаваемаго (μαϑήματος).

Но, когда учитель, достаточно разъяснивши силлогистику и аналитику, прежде чемъ подняться на вторую ступень аристотелевой философіи, решился ввести своихъ слушателей въ область реторики; то съ авторомъ, такъ хорошо успевавшимъ въ техъ наукахъ, здесь случилось совсемъ другое: въ письменныхъ упражненіяхъ, въ которыхъ пишущіе должны были показать свою способность къ трудамъ этого рода, все оказались лучше его и онъ никого не могъ превзойти. Причина заключалась въ томъ, что чрезвычайно любя перипатетическую философію, отдавшись ей всей душой и обожая (ἐκϑειάζιον) Аристотеля больше всехъ другихъ философовъ, онъ слабее занимался реторикой и не заботился о томъ, чтобы красно выражаться и писать (ϰεϰομησευμένα ἐξαγγελλειν ϰαὶ ρητορεύειν), чтó считается необходимымъ для хорошаго писателя (λογογράϕος).

Впрочемъ всемъ этимъ онъ пренебрегалъ до техъ только поръ, пока его товарищи молчали и не позволяли себе смотреть на него свысока и смеяться надъ нимъ, какъ неспособнымъ къ занятіямъ этого рода: а когда они заговорили и явно стали надъ нимъ издеваться, и пошли объ этомъ безконечные толки; онъ не могъ стерпеть такого о себе мненія, или лучше, такого къ себе пренебреженія [11], такъ какъ былъ чрезъ меру честолюбивъ и ревнивъ къ своей чести (ζηλότυπος), и решился посвятить себя этому занятію, но въ учители себе выбралъ онъ не техъ, которыхъ — они (сотоварищи) — этихъ исказителей всего, чтó есть хорошаго въ реторике, и преимущественно того, что особенно достойно чтенія, чтó–въ ней аттическаго, благороднаго и истинно эллинскаго; нетъ онъ выбралъ въ свои учители знаменитейшихъ изъ древнихъ реторовъ, самыхъ такъ сказать изобретателей и отцевъ этого (реторическаго) искуства. Вскоре за темъ онъ сделался совсемъ другимъ человекомъ, такъ что не только перестали надъ нимъ смеяться и пренебрегать имъ въ среде товарищей, а напротивъ онъ сталъ составлять такія сочиненія, что многимъ показалось достаточнымъ подражать ему вместо всякаго другаго образца.

А действителъно ли удалось ему въ своихъ усиліяхъ подражать истиннымъ образцамъ (τατς ἀληϑειαις), произвесть въ области письменности что нибудь достойное вниманія (λόγου), пусть желающіе решить этотъ вопросъ судятъ по настоящей книге, разумею этотъ, находящійся подъ руками сборникъ (πυϰτίδα).

А что количество его произведеній весьма ограничено, въ объясненіе этого разныя лица приводятъ различныя причины, всякій объясняя это по своему; лица же коротко знакомые съ авторомъ знаютъ, что это произошло отъ того, что у него было весьма мало свободнаго временн: началъ онъ свои занятія (науками) на 26–мъ году [12], а кончилъ на 33–мъ, продолжать же свои труды дальше мешали ему съ одной стороны опасенія за жизнь, возбужденныя въ немъ, какъ и во многихъ другихъ, нововведеніями въ догматахъ, и смуты церковныя [13], съ другой — попеченіе о душахъ, къ которому, по прекращеніи вышереченныхъ опасеній, онъ былъ привлеченъ и обязанъ, между темъ какъ онъ предполагалъ вести жизнь беззаботную, какая свойственна философу или свободному человеку.

Вступивши на высочайшій изъ патріаршихъ престоловъ [14], или вернее сказать вовлеченный на этотъ престолъ, — все это сделано было съ нимъ противъ его воли, — и притомъ въ смутное время, благодаря сумазбродству (μανιας) раскольниковъ [15], и несчастное, какъ никогда, время, въ которое многіе подверглись великимъ бедствіямъ, благодаря свободе отъ всякаго стесненія, дарованной всемъ: каждый въ это время искалъ собственнаго своего удовольствія, чести и выгоды, а не ближняго, и не того, чтó было угодно Богу; церковь же была полна всякихъ смутъ и безпорядковъ, — всемъ хотелось въ ней начальствовать и предписывать законы, а быть подначальнымъ и подчиняться божественнымъ законамъ никто не хотелъ, такъ что къ тогдашнему ея положенію было вполне применимо и оказывалось совершенно справедливымъ известное изреченіе Платона, что «не для всехъ полезна свобода, а некоторымъ полезно рабство и жизнь подъ страхомъ до самой старости и смерти» [16], — среди такой то путаницы въ делахъ — (συγχύσει πραγμάτων), поставленный въ самый центръ ея, изъ спокойной и счастливой жизни попавши въ сферу власти, какъ бы на какую нибудь напасть, связанный неотразимой необходимостью и имея душу постоянно удрученную (всемъ этимъ) — онъ не могъ производить благородныхъ порожденій слова: и какъ у самаго быстроногаго изъ людей отнимается вдругъ вся прыть, если ему наложатъ железные путы на ноги, ради безопасности,

такъ и авторъ, по неволе долженъ былъ прекратить литературныя занятія. Вотъ причина, почему не много у него литературныхъ произведеній. Къ этому нужно прибавить еще разнообразные телесные недуги, особенно же головныя боли, которыя мучили его и доводили до крайности, исключительное употребленіе одной воды, вследствіе отвращенія отъ вина со дня рожденія, и работы по переписке произведеній древнихъ ученыхъ (σοϕῶν). Человекъ онъ былъ бедный, а книги любилъ, какъ зенницу ока; къ тому же былъ у него довольно хорошій почеркъ (περὶ τὸ γράϕειν μετρίως ἀγαϑάς ἔχων τὰς χείρας), и такъ какъ денегъ на пріобретеніе этихъ драгоценныхъ сокровищъ у него не было, то онъ пріобреталъ ихъ своимъ потомъ и сделался такимъ переписчикомъ книгъ, какимъ едва ли былъ кто либо другой, разумею изъ занимающихся письменными работами.

А что не все его произведенія съ одинаковою тщательностью отделаны, это, я думаю, само собою разумеется. Что замечаемъ мы у ремесленниковъ, то же бываетъ и здесь: какъ последующія ихъ произведенія бываютъ лучше предыдущихъ, вследствіе навыка, пріобретаемаго упражненіемъ; такъ и у писателей и реторовъ — труды зрелыхъ летъ (γήρα) бываютъ совершеннее первоначальныхъ (ἐξ ἀρχῆς). Поэтому и изъ предлежащихъ произведеній, тщательнее отделанныя должны быть относимы къ зрелому возрасту, а не такія — къ молодымъ летамъ и на счетъ неопытности.

Что же касается словесныхъ формъ (εἴδη τοῦ λόγου), то онъ не гонялся и за изысканными, не ударялся и въ другую крайность — не писалъ, какъ везде и повсюду пишутъ, — нетъ, онъ былъ весьма разборчивъ и заботился о выборе выраженій (σχημάτων); больше всего хлопоталъ онъ о ясности, возвышенности, благородстве, строгости (стиля) и добрыхъ правилахъ нравственности (τῶν τοῦ ἤϑους ϰαλῶν), въ соединеніи съ некоторымъ благозвучіемъ и сочетаніемъ (словъ) не совсемъ обыкновеннымъ (вульгарнымъ) [17], Но дальше я говорить не стану, чтобы съ одной стороны не растянуть своего слова, съ другой, чтобы не показаться пристрастнымъ къ этому человеку, а это все равно — что къ себе самому; ибо я считаю его за себя самаго, да такъ и называю, вследствіе самаго теснаго между нами единенія, дающаго мне право говорить и думать такимъ образомъ съ полной уверенностію (ἀσϕαλῶχς). И если кто скажетъ объ немъ что либо доброе, или на оборотъ то я отношу къ себе самому, какъ похвалу, такъ и порицаніе, такъ что мне при такихъ къ нему отношеніяхъ, всего приличнее было бы молчать: самъ сборникъ, какъ я уже сказалъ выше, укажетъ читателямъ своего творца, такъ что остальное пусть будетъ ему и предоставлено. Какія данныя дастъ онъ для сужденія, такой приговоръ и пусть будетъ произнесенъ.