Страница 35 из 254
Клита похитила, светлой его красотою пленяся, златопрестольная Эос, чтоб был он причислен к бессмертным — αλλу ήτοι Κλεΐτονχρυσόθρονος ήρπασε ν Ήώς, κάλλεος εϊνεκα οίο, άθανάτοισι μετείη[1456].
Такова же участь и Ганимеда.
«…Младой Ганимед, небожителям равный,
Истинно был на земле он прекраснейший сын
человеков!
Он‑то богами и взят в небеса, виночерпцем
Зевесу,
Отрок прекрасный, дабы обитал среди сонма
бессмертных.
…και άντίθεος Γανυμήδης,
δς δή κάλλιστος γένετο Θνητών άνθρώπων.
τόν και άνηρείψαντο Θεοί Διί οϊνοχοεύειν
κάλλεος εϊνεκα οίο, ϊν' άθανάτοισι μετείψ[1457].
Оба они, и Клит и Ганимед, питаясь в мире мистическом пищею богов, нектаром и амвросией, пресуществили свою тленную кровь в божественный, нетленный ίχώρ, и самые тела их перешли к иному порядку существования.
Противоположение смерти и восхищения уже в «Одиссее» проводится с полною определенностью, и можно лишь удивляться, что исследователям (не считавшимся с явлениями мистическими) удавалось не заметить этого противопоставления.
Так, Телемак, в беседе с Афиною, высказывает сожаление, что Одиссей не умер, не погребен ахеянами, и, следовательно, не оставил сыну своей славы. «Боги еде лали его невидимым — οΐ [ѲєоЦ κεΐνον μέν αϊστον έποίησαν περί πάντων άνθρώπων».[1458] Но он не умер, думает Телемак, его похитили Гарпии, и потому‑то он стал невидим:
Νϋν δέ μιν άκλειώς "Αρπνιαι άνηρείψαντο, ώχετ άϊστος, άπυστος[1459].
И как раз то же сожаление, что Одиссей не умер и не погребен, высказывает Евмей в беседе с не узнанным им Одиссеем; а затем добавляет:
Νϋν δέ μιν άκλειώς "Αρπνιαι άνηρείψαντο[1460].
Итак: «Не умер, а похищен Гарпиями» — такова формула древних. В расширенном виде то же противоположение видим и в речи Пенелопы. Полная тоски, «старца Икария дочь» желает: или быть мгновенно убитой стрелою Артемиды, или быть похищенною Вихрем.
О, Артемида, богиня великая, дочь Громовержца,
тихой стрелою твоею меня порази и из тела
выведи душу мою. Иль когда бы меня ухватила —
ή ήπειτα μУ άναρπάξασα θύελλα —
Буря и мглистой дорогой со мною умчалася в край
тот,
где начинает свой путь Океан, круговратно
бегущий!
Были Павдаровы дочери схвачены бурею — θύελλα. —
Боги
мать и отца погубили у них; сиротами остались
в доме семейном оне; Афродита–богиня питала
их молоком, сладко–тающим медом, вином
благовонным;
- τύρφ каі μέλιτι γλνκερφ каі ήδέϊ οϊνφ —
Ира дала им, от всех отличая их, дев земнородных,
ум и красу; Артемида пленительной стройностью
стана
их одарила; Афина их всем научила искусствам.
Но, когда на высокий Олимп вознеслась Киферея
там умолять, чтоб супружества счастие дал
непорочным
девам Зевес–громобоец…
…Гарпии, дев беззащитных похитя, их в руки
τόφρα δέ τάς κούρας "Арюнаі άνηρείψαντο καί ρ'έδοσαν
στνγερβσιν Ήριννύσιν άμφιτεολεύειν —
предали грозных Эринний, чудовищам в рабство, —
О! если б
так и меня олимпийские боги с земли во мгновенье
сбросили! если б меня, с Одиссеем в душе, Артемида
светлокудрявая в темную вдруг затворила
могилу..[1461]
Ясно, что высказываемое в приведенном отрывке желание скоро умереть есть нечто иное, чем желание быть похищенной. Но, хотя и противоположными путями, хотя и с разных сторон, однако оба они ведут к одному концу — к избавлению от земной юдоли. Или так, или иначе, но не влачить унылого существования на земле, — вот о чем томится Пенелопа. Следовательно, Гарпии, о которых говорится в конце отрывка, или Вихрь, о котором говорится вначале, не убивают, а восхищают человека живым и несут его к берегу Океана. Итак,
άναρττάξασα οϊχοιτο (ст. 63) = "Αρπνιαι άνηρείψαντο
(ст. 77) = άνέλοντο Θύελλαι (ст. 66).
Это‑то, единое в разных речениях, понятие, грубея и перерождаясь в устах не–мистических в похищение из "Ωςμ'δφελ'ήματι τω δτεμε τφωτον τέκεμήττρ
οϊχεσθαι προφέρονσα κακή άνέμοιο Θύελλα
εις όρος ή εις κϋμα πολυφλοίσβοιο Θαλάσση
«О, если бы меня в тот день, когда меня только что родила мать, унес злой вихрь ветра на гору или в волны многошумного моря»[1462].
Может быть, подобное же значение гибели имеет и одна Косская напись[1463], гласящая: ΠΡΟΜΟΙΡΟΣ ΑΡΠΑΓΗ — «безвременное похищение». Говорю «может быть», ибо мыслимо и то, что напись эта имеет в виду какой‑нибудь особый переход в иную жизнь, например, в экстатическом подъеме.
В трагедии противо–положение двух видов ухода с земли встречается многократно. Так, например:
речается многократно. Так, например:
Пусть эфир бы мужа того
раньше объял
или Аид бездонный —
"Οφελε πρότερον αιθέρα δΰναι μέγαν ή τόν πολύκοινον
"Αδαν[1464]
восклицает у Софокла хор. Или:
Ах, пусть бы внезапный вихрь
на нас с утесов фессалийских грянул,
на бурных крыльях вдаль отсюда нас
унес! —
ΕΓΘ'άνεμόεσσά τις
γένοιτ έπονρος έστιώτις αύρα,
ήτις μ'άποικίσειεν έκ τόπων.[1465]
И, может быть, сюда же относится одно место из «Филоктета»[1466]. Подобные же образы встречаются и у Еврипида.
Тучи, возьмите меня… с полей Эллады
далеко, в темную ночь,
к мерцающим звездам.
Сердце не вынесет муки —
άν* ύγρόν άμπταίην αιθέρα
πρόσω γαίας ΈΧΧανίας
άστέρας έσπερίους[1467] —
взывает в неисходной тоске по утерянном сыне Креуса. Когда же сын обретается, то «богоисступленная — θεο- μανής»[1468], т. е. в исступленной радости и вне себя, мать опять хотела бы перенестись на небо:
Ио!.. В горящий эфир
всю радость из сердца в эфир,
сверкающий шлю я… —
ιώ, ιώ. Λαμπρας αιθέρος άναπτυχαι
τίν αύδάν άΐσω,
βοάσω,…[1469]
А когда Фесей, неправо проклянув сына своего, погубил неповинного, то Артемида предлагает виновному одно из двух:
Потемок Тартара теперь
желай для своего позора
иль птицей сделаться желай
и в высь от этой оскверненной
тобою улететь земли.
Нет больше места для тебя
средь чистых в этом мире, вовсе… —
Πώς δ'ούχ υπό γης τάρταρα κρύπτεις
δέμας αίσχυ νΘείς;
ή πτηνός άνω μεταβάς βίοτον,
πήματος έξω πόδα τόνδ'άνέχεις;
ώς έν γ'άγαθοΐς άνδράσιν οϋ σοι
κτητόνβιότουμέρος έστιν[1470].
В отчаянии хочет быть похищенным вихрем и Адраст:
«Увы, увы мне! Пусть бы по лицу земли меня понес рассеять вихрь и огненное пламя Зевса пусть бы пало в голову —
ιώ, Ιώμοίμοί.
κατά με 7υέδον γάς έλοι,
δια δέ Θύελλα σπάσαι,
πυρός τε φλογμός
ό Διός έν κόρα πέσοι» [1471].
В большинстве приведенных отрывков желание умереть, а если нет — то быть восхищенным высказывается от невыносимости нравственных мучений или же от нравственного потрясения. Но, коренится ли оно в причинах внешних, возникая под гнетом обступивших несчастий, или же происходит от причин внутренних, от безысходного сознания тяжкой вины, — безразлично: желание быть восхищенным так и остается туг одним желанием: и таинственный Вихрь, и восхитительницы Гарпии не внемлют тому, кто ищет их, лишь чтобы избавиться от несчастия или от вины в этом мире, не имея, однако, внутреннего влечения к миру иному. Так, впоследствии герой мифа нового, Манфред, тщетно ищет забвения, но не находит его, ибо не для горнего пытается покинуть родное ему дольнее, но ради дольнего хочет посягнуть на посвящение. И нет ему забвения: отверзутся врата Эфира, — не для него.
Напротив, там где вход дается, во всех прямо припоминаемых или молчаливо подразумеваемых случаях посвящения лишь невинная душа и очищенное сердце получали «восхищение». И Клит, и Ганимед, и Панда- реевы дочери, целомудренные и прекрасные, восхищены, потому что в них уже не было земной тяги. После испытаний, посланных небожителями и все же оставаясь с небожителями в мире; вскормленные мистерийным ки- кеоном (ибо пища их — смесь из творога, меда и вина — то был именно кикеон), который вкушали посвящаемые в элевзинские таинства; усвоившие себе дары небесных художеств, дочери Пандарея, конечно, уже не могли быть ничтожными
меж детей ничтожных мира,
и не для них стал брак, стезя земного подвига. Тогда‑то их и похитили Гарпии: девы вошли в Эфир. Перестали ли они быть на земле, что, судя по сказанию, весьма вероятно, или остались здесь, посвященные, — это уже дело второстепенное. Важно же то, что их приняло безмятежное Лазурное Царство. Да, повествованием Пенелопы весьма отчетливо изображается посвящение: Гомер здесь, как и везде, является создателем или воссоздателем эфиологического мифа, и образы его, как обычно у него, суть отобразы культовой и мистической действительности, им наблюденной и поэтически осознанной.