Страница 105 из 109
Изверженные и остающиеся вне (церкви), по заповеди Божьей, имеют еще добрые надежды, потому что, если захотят исправиться от грехов, за которые изгнаны из церкви, могут с чистой совестью опять войти. Но осквернившие себя и бесстыдно приходящие (в церковь), не смотря на запрещение входить сюда, пока не очистятся от греховной скверны, усиливают болезнь и растравляют рану. Преступно не столько делание греха, сколько бесстыдство после (совершения) греха и неповиновение священникам, которые налагают подобные запрещения. Но настолько ли важный грех, скажешь, сделали эти люди, чтобы за него изгнать их из этой священной ограды? А какой нужен тебе другой больший грех, когда они, сделав себя совершенными прелюбодеями, бесстыдно, как бешенные псы, устремляются к этой священной трапезе? И если хочешь ты узнать и самый способ прелюбодеяния, то скажу тебе слово — не мое, но самого Того, Кто будет судить всю нашу жизнь. «Всякий, говорит Он, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своем» (Мф. 5:28).
Если похоть часто, как какой–нибудь хитрый разбойник, тайно входит и здесь, где псалмы и молитвы, и слушание божественных слов, и страх Божий, и великое благолепие, то как могут быть свободны от этой злой похоти те, которые сидят в театре, и ничего здравого не видят и не слышат, а, будучи исполнены гнусности и беспечности, подвергаются воздействию через все (чувства) — и через слух, и через зрение? Если же они не свободны от этого, то, как могут когда–либо освободиться и от вины прелюбодеяния? А не свободные от вины прелюбодеяния, как могут, без покаяния, вступить в этот священный притвор и участвовать в этом прекрасном собрании?
2. Поэтому увещеваю и прошу их наперед очиститься исповедью и покаянием и всеми другими способами от греха, сделанного ими на зрелище, и тогда уже слушать божественные слова. Грех этот не маловажен; это всякий ясно увидит из примеров. Если бы какой слуга в тот ящик, где хранится дорогая и раззолоченная господская одежда, положил грязное и покрытое вшами служительское платье, перенес ли бы ты, скажи мне, равнодушно такое оскорбление? Или если бы кто в золотой сосуд, в котором постоянно держались благовонные мази, влил помет и грязь, не применил ли бы ты даже побоев для наказания виновного в этом? Так неужели о ящиках и сосудах, одеждах и благовонных мазях у нас найдется столько заботливости, а душу свою мы почтем хуже всего этого, и туда, куда влито духовное миро, будем влагать дьявольские внушения, сатанинские басни и песни блудные? Как, скажи мне, потерпит это Бог? А между тем, не так велико расстояние между благовонной мазью и грязью, и между одеждой господской и служительской, как — между духовной благодатью и этим злым делом. Ужели не боишься ты, человек, одними и теми же глазами смотреть и на сцену в театре, где представляются гнусные действия прелюбодеяния, и на эту священную трапезу, где совершаются страшные таинства? Одними и теми же ушами слушать и сквернословящую блудницу, и поучающего тебя (тайнам)
Распалившись на зрелищах похотью и пленяясь чужим обольстительным лицом, ты не ценишь целомудренной и скромной жены, подруги всей твоей жизни, оскорбляешь ее, осыпаешь тысячью упреков —
И что говорю о жене и доме? На самую церковь будешь смотреть с большим неудовольствием, а слова о целомудрии и чистоте слушать с досадой; они являются для тебя не поучением, а осуждением; впавши мало–помалу в отрицание, наконец, ты совсем удалишься от этого общеполезного учения. Поэтому прошу всех вас о том, чтобы и сами вы избегали гибельного пребывания на зрелищах, и посещающих отвлекали от них. Ведь все, что бывает там, доставляет не развлечение, а гибель, муку и осуждение. Что пользы в этом кратковременном удовольствии, когда от него происходит постоянная скорбь, и ты, днем и ночью уязвляемый похотью, для всех становишься тягостным и неприятным? Посмотри на самого себя, каков бываешь ты по возвращении из церкви, и каков по выходе из театра; сравни оба эти дня, и тебе не будет нужды в наших словах. Сравнение этих двух дней достаточно покажет тебе, как много пользы от пребывания здесь, и как много вреда от пребывания там. Что я теперь сказал вашей любви, то и никогда не перестану говорить, потому что через это мы и страждущих такими недугами облегчим, и здоровым доставим более безопасности. Тем и другим слово об этом полезно; одним для того, чтобы отстали (от страсти к театрам), а другим для того, чтобы не впали (в эту страсть).
Но так как и в обличении нужно быть умеренными, то, остановив на этом наше увещание, предложим вам окончание наших прежних бесед и снова возвратимся к Давиду. Живописцы, желая написать портрет, сходный (с подлинником), сидят обыкновенно день, два и три перед теми, с кого хотят писать, чтобы при помощи продолжительного наблюдения сделать изображение безошибочно верным. А так как и нам предстоит теперь живописать не изображение телесного вида, но красоту души и благообразие духа, то и мы хотим, чтобы сегодня сидел перед вами Давид и чтобы все вы, смотря на него, изобразили каждый на своей душе прекрасный вид праведника, его кротость и скромность, великодушие и все другие добродетели. Ведь, если изображения тела доставляют зрителям удовольствие, то тем более изображения души. Тех изображений нельзя видеть везде, а нужно оставаться постоянно на одном месте, а образ души беспрепятственно можно переносить, куда тебе будет угодно. Положив его в сокровищнице души, ты постоянно, где ни будешь, можешь смотреть на него и получать от него великую пользу.
И как больные глазами, держа губки и лоскутья от одежд зеленого цвета и постоянно смотря на них, получают от этого цвета некоторое облегчение болезни, так и ты, если будешь иметь перед глазами своими образ Давида и постоянно смотреть на него, то, хотя бы гнев тысячу раз возмущал и помрачал око твоего ума, ты, взирая на этот образ добродетели, сохранишь совершенное здоровье и чистоту души.
3. Пусть никто не говорит мне: у меня враг — человек злой, нечестивый, развращенный, неисправимый. Как бы ты ни назвал его, он не хуже Саула, который, будучи спасен Давидом раз и два и многократно, вслед затем строил ему бесчисленные козни, а потом, вместо этого облагодетельствованный, продолжал питать в себе злобу. Что, в самом деле, можешь ты сказать: что он отрезал у тебя земли, обидел в размежевании полей, нарушил границы твоих владений, похитил твоих рабов, причинил тебе урон, отнял у тебя имущество и довел тебя до бедности? Но он еще не отнял у тебя жизни, на что покушался тот; если же покусился он отнять и жизнь, так, может быть, отважился на это однажды, не дважды, не трижды и не многократно, как тот; а если (покушался) и раз, и два, и три, и многократно, то, не будучи столько облагодетельствован с твоей стороны, не после того, как попался в твои руки и раз, и другой, и был спасен. Но пусть бы и так: с Давидом и в таком случае нельзя сравняться. Да, не одно и тоже — отличаться такой добродетелью в ветхом завете, и оказывать такие благодеяния ныне, по явлении благодати. Давид не слушал притчи о десяти тысячах талантов и о ста динариях. Давид не слышал повеления, которое гласит: прощайте людям долги их, как и Отец наш небесный (Мк. 11:25, Мф. 6:12); не видел Христа распятым, ни драгоценной крови Его пролитой.
Он не слушал и бесчисленных уроков божественной мудрости, не вкушал такой жертвы, не причащался Владычной крови, — и, однако, достиг самого верха добродетели, достойного времен благодати, будучи воспитан в законе столь несовершенном, не требовавшем ничего подобного. Притом, ты часто злопамятствуешь, гневаясь только за прошедшее, а он, сверх того, должен был опасаться и за будущее, хорошо зная, что в царстве не найдется ему места, и жизнь будет ему не в жизнь, если он спасет врага, и, не смотря на все это не перестал заботиться о нем и делал все со своей стороны для поддержания жизни врага. Кто может указать на большее этого терпение? А чтобы и из современной жизни тебе видеть, что можно, если только мы захотим, смягчить всякого человека, враждующего против нас, то (спрошу я); что свирепее льва? Однако его укрощают люди; искусство их берет верх над природой; лютейший и сильнейший из зверей делается смирнее всякой овцы и ходит по площади, никого не пугая. Итак, какое будем мы иметь оправдание, какое извинение, если, укрощая зверей, будем говорить о людях, что никак не можем их смягчить и расположить к себе? Между тем, для зверя не естественна кротость, а для человека не естественна жестокость. Итак, когда мы побеждаем природу, какое будем иметь оправдание, говоря, будто не можем исправить свободной воли?