Страница 12 из 169
Умаляясь таким образом по внешнему протяжению и виду своему, Крест Христов в нечистых руках мудрости земной, по необходимости, теряет вместе с тем и внутреннюю свою силу и животворность. Ибо как бы он удержал в себе эту Божественную силу, когда сам в таком случае невольно представляется каждому уже не столько таинством премудрости Божией, сколько произведением ума человеческого? Вместо того, чтобы смириться пред ним, благоговеть, молиться, освящаться и принимать благодать и силу из живоносных язв страждущего на Кресте за грехи мира Богочеловека, каждый в таком случае почти невольно предается помыслам многим (Еккл. 7; 30), недоумевает, смущается, вопрошает; и, не находя твердой опоры для своей веры, никнет душой долу, потому что видит пред собою уже не Крест, досязающий небеси и ада, не всеизъясняющее знамение всемирного спасения, а одну неопределенную и зыбкую тень его, которая сама требует изъяснений и способна более возмутить и устрашить, нежели успокоить и ободрить кающегося грешника.
Чтобы все, сказанное теперь нами, не показалось плодом каких-либо преувеличенных опасений, раскроем историю Церкви. С чего начинала большая часть еретиков? С похвального по видимому желания изъяснить то, что есть в христианстве непостижимого. А чем оканчивали? Тем, что вместо сего высокого, непостижимого, но чистого, святого, Божественного, воодушевляющего, являлось близкое, постижимое, но слабое, безобразное, человеческое, безжизненное. Крест Христов, яко средоточие всей веры христианской, всегда страдал от этого более всех прочих тайн Евангельских. Уже самые первые еретики утверждали, например, что распят и умер на Кресте не Сын Божий, а другой вместо Его, или что Он только казался страждущим и умирающим. Почему так? Потому что для близорукой мудрости человеческой страдания и смерть Богочеловека - действительные - представлялись совершенно несовместимыми с достоинством и величием Сына Божия.
Что видим и у новейших любомудров, которые при созерцании Креста Христова имели неосторожность увлечься желанием понять и изъяснить его, так сказать, до основания? - Видим также уже не Крест всеобъемлющий и Животворящий, каков он на Голгофе, у пророков и Апостолов, а также одну, как мы сказали, зыбкую, безжизненную и потому бездейственную тень его. Одни из них в гордом самомнении доходили до такого неразумия и дерзости, что, не обинуясь, утверждали, якобы учение Нового Завета о Кресте Спасителя мира нужно было только по снисхождению к чувственным понятиям народа еврейского, дабы жертвой заменить в уме его все жертвы ветхозаветные, к которым он привык издетства. Другим, менее дерзким, но не менее безрассудным, казалось, что хотя в смерти Христовой, яко жертве за грехи, имел нужду не один ветхий Израиль, а и весь тогдашний род человеческий, но опять не по другой какой-либо причине, а потому только, что и все прочие народы также издетства привыкли почитать необходимым чувственное удовлетворение за грехи и закалать для этого жертвы.
И из всех прочих умозрений, как они ни были разнообразны и противоположны, всегда выходила, наконец, одна и та же ложная и пагубная мысль, что Крест и смерть Сына Божия были нужны только случайно и временно, а не составляют, как учат Апостолы Христовы, от вечности предызбранное и на всю вечность необходимое средство к спасению погибавшего во грехе рода человеческого.
После сего будете ли дивиться, братие мои, если мы, имея в виду все сие, заранее отрекаемся пред вами от всяких покушений излагать слово крестное (о Кресте -ред.) по началам мудрости человеческой? если даем вам и себе, или паче невидимо зде присутствующему Господу и Спасителю нашему, обет говорить о святейших Таинствах веры нашей не более и не менее того, сколько открыто в слове Божием, говорить так, как открыто, и для того именно, для чего открыто. Может быть, Крест Христов, выставленный во всей голгофской наготе своей, покажется и ныне для некоторых погибающих, как назвал их Апостол, юродством: что (в том -ред.) нужды? по крайней мере, для спасаемых он постоянно будет являться силой Божией во спасение всякому верующему. В этом виде -неукрашенный, облитый Кровию, - он победил мир, привлек к подножию Рас-пятаго мудрых и буйих, еллинов и варваров; в этом же нерукотворенном, безыскусственном, Божественном виде да действует он над душами и сердцами вашими! Для нас же довольно будет и той святой чести, чтобы, подобно сотнику римскому, стоять, так сказать, на страже сего Креста прямо(Мк. 15; 39) и в слух всех взирающих на него вещать: воистину... Сей Сын бе Божий.
Вторая причина, побудившая святого Павла и побуждающая нас, по примеру его, в деле проповеди идти путем простоты Евангельской, а не ученых умозрений и витийства, состоит в том, чтобы в противном случае не потерять для веры нашей ее единственно верного и непоколебимого основания: да вера ваша не в мудрости человечестей, но в силе Божией будет (1 Кор. 2; 5).
Горе было бы, братие мои, и вам и нам, если бы святая вера наша не имела другого основания и опоры, кроме ума и мудрости человеческой! Тогда и она подлежала бы тем же жалким превратностям, которым всегда подлежали и будут подлежать произведения деятельности человеческой. Тогда, вместо того чтобы служить незыблемой опорой и успокоением для души нашей во всех искушениях жизни, святая вера сама была бы непрестанно обуреваема недоумениями, колеблема возражениями и спорами и имела бы нужду в защите от наветов того же разума, который и во всех случаях, тем паче в делах веры, гораздо способнее (может - ред.)сомневаться и вопрошать, нежели отвечать и решать сомнения.
Чтобы убедиться в этом совершенно, вспомним судьбу веры в древнем мире языческом. Всемудрая Греция, с ее Сократами и Платонами, основывала, как известно, свою религию на уме человеческом, и, несмотря на всю образованность свою, многого ли достигла? Того, что среди столицы тогдашнего всемирного просвещения явился алтарь "неведомому Богу"! Гордый Рим, с его Катонами и Цицеронами, клал в основание своих верований ум и красноречие; и что вышло из этого? То, что в римском Пантеоне оказалось, наконец, столько же богов, сколько страстей в сердце человеческом. И вот почему Премудрость Божия, как свидетельствует святой Павел, видя, что мир не только ничего не успевает в делах веры посредством своей мудрости, а, напротив, обольщаясь ею, превращает и губит все благое в сердцах человеческих, положила спасти людей уже не премудростью слова, а буйством проповеди. И чтобы первая, по сродной ей самонадеянности и страсти всюду мешаться, снова не покусилась на владычество и распоряжение в делах веры, положила отвергнуть и погубить ее. Погублю, сказано, премудрость премудрых, и разум разумных отвергу, - и что сказано, то и сделано. Где премудр; где книжник; где совопросник века сего; Не обуй ли Бог премудрость мира сего! (1 Кор. 1; 19-20).
Но много ли все это будет иметь твердости в сердце вашем, коль скоро не будет другого основания, кроме доверия к уму и слову проповедующего?
Ныне мы сказали одно потому, что указанное казалось нам лучшим из всего, что представлялось уму; завтра скажем другое, потому что оно покажется еще лучшим; и где конец этим переменам и новостям? Судите сами, можно ли на таком зыбком основании утверждаться столь важному делу, каково дело вашего вечного спасения?
"Но что же, - спросите вы, - возьмем мы в помощь нашей проповеди? На чем утвердим наши убеждения, отказавшись от пособий земной мудрости и обыкновенного витийства?" Апостолы могли обходиться без этого, ибо были вдохновенны свыше и обладали даром чудес; а у нынешних проповедников нет такого дара, посему для них необходимо пособие искусства, дабы слово и проповедь их не остались без силы и действия.
Благодарение Господу, для провозвестников святого слова Его не было и никогда не будет этой опасности! Почему? - потому, что та же всемогущая сила Божия, которая действовала в пророках и Апостолах и производила чудеса над их слушателями, - та же сила и доселе не престает действовать на души и сердца человеческие и производить в них то, что необходимо для обращения их от тьмы в свет и от области сатанины к Богу (Деян. 26; 18).