Страница 23 из 56
Сам факт бытия этого мира считается в христианстве тайной и чудом Божественной Свободы. Однако христианская мысль крепла постепенно, медленно продвигаясь вперед путем проб и промахов. Раннехристианские авторы нередко излагали свою веру в терминах современной им или даже более древней философии, не всегда сознавая возникавшую при этом двусмысленность и, стало быть, не всегда принимая меры против нее. Оперируя эллинскими понятиями, писатели-христиане, не ведая того, подпадали под влияние иного мира, коренным образом отличного от мира христианского. Потому они часто наталкивались на противоречие между сутью своей веры и языком, используемым для ее раскрытия. К этому затруднению следует отнестись со всей серьезностью. Этьенн Жильсон как-то сказал, что христианство принесло молодое вино, однако ветхие мехи - мехи греческой философии - были еще вполне пригодны: "La pensee chretienne apportait du vin nouveau, mais les vieilles outres etaient encore bonnes" [3]. Изящная фраза; но не чересчур ли она оптимистична? Да, конечно, мехи не прорвались тотчас же, но пошло ли это на пользу зарождающемуся христианскому богословию? Мехи отдавали неприятным старым запахом, и вино приобретало в них посторонний привкус. На самом деле новое мировоззрение требовало и новых терминов для правильного и полного своего выражения.
Насущной задачей христиан было "дать новые имена", το καινοτομειν τα ονόματα, по слову святителя Григория Богослова. Несомненно, отсутствие всякой "необходимости" сотворенного мира христианские авторы признавали с самого начала. Они должным образом подчеркивали господство Бога над всем Его творением. Один лишь Бог могуществен и вечен. Всё тварное и получило бытие, и продолжает быть только по Его милости и желанию, по Его свободной воле. Существование всегда есть Божий дар. С этой точки зрения даже человеческая душа по природе смертна, то есть зависима в своем бытии, потому что она - тварь и пребывает исключительно по милости Божией. Святой Иустин решительно расходится в данном вопросе с платониками, приводящими аргументы в пользу "бессмертия". Ведь "бессмертие" означает для него "нетварность" [4]. Однако всё еще оставалось неясным, как творческая "воля" Бога соотносится с Его "бытием", - а именно это и было центральной проблемой. На заре христианства понятие о Боге только начинало освобождаться от того космологического контекста, в котором оно существовало у греков. Даже тайну Пресвятой Троицы нередко трактовали в космологическом ключе: не как относящуюся в первую очередь к бытию Божию, а как нечто связанное лишь с Его творческим замыслом, домостроительством Искупления и открытием Себя миру.
Это стало основным препятствием для Ипполита, Тертуллиана и апологетов в их христологических трудах. Все они не смогли провести последовательного разделения между категориями Божественного "бытия" и Божественного "откровения" ad extra [вовне], то есть миру. Разумеется, их неудача была скорее результатом недостаточной точности используемого ими языка, чем серьезным догматическим заблуждением. Апологетов нельзя считать пред-арианами или про-арианами. Епископ Джордж Буль абсолютно прав, выступая в своей книге "Defensio Fidei Nicenae" против обвинений Петавия. И тем не менее, как верно заметил Дж.Л. Престиж, "невинные рассуждения апологетов в итоге оказались на руку последователям Ария" [5]. Весьма показательны сочинения Оригена, в которых также смешиваются онтологический и космологический аспекты. По справедливому выводу В.В. Болотова, "логическая связь между рождением Сына и бытием мира в работах Оригена еще не порвана" [6]. Приходится даже утверждать, что Ориген укрепил эту связь. Основной вопрос ставился им так: возможно ли и позволительно ли размышлять о Боге, не представляя Его в то же самое время Творцом? Отрицательный ответ казался Оригену единственно благочестивым. Иначе мы впадаем в явное богохульство, так как Бог не может стать Кем-то, Кем Он не был всегда.
В Божием бытии нет ничего "потенциального", и всё "возможное" в Нем и есть "действительное", - это исходное положение Оригена, его глубочайшее убеждение. Бог всегда является Отцом Единородного, а Сын совечен Отцу - в противном случае мы погрешили бы против абсолютной неизменности Божественного бытия. Но, кроме того, Бог всегда является Творцом и Господом. Действительно, если Бог сейчас есть Творец и Господь, - а в это мы, безусловно, верим, - то нам необходимо признать, что Он всегда был Господом и всегда- Творцом. Ибо Бог не может обрести качество, которым раньше не обладал. Ориген выводил отсюда и вечное существование мира - всего того, на чем, собственно, и проявляется могущество и господство Бога. Ориген пользовался словом παντοκράτωρ заимствованным, несомненно, из Септуагинты. Это весьма примечательно, поскольку греческий вариант несет большую смысловую нагрузку, чем его латинский или английский эквиваленты - "Omnipotens" или "Almighty" ["Всемогущий"], - выражающие лишь могущественность и власть. В греческом же акцентируется непосредственное проявление этой власти. При переводе на латынь доводы Оригена теряют свою силу. "Παντοκράτωρ - слово, подразумевающее прежде всего действие. Оно обозначает не саму возможность, но ее осуществление" [7]. Παντοκράτωρ — это в точности κύριος, правящий Господь.
А быть παντοκράτωρ'ом вечно Бог может, только если τα πάντα ["всё"] также существует вечно. Могущество Бога должно всегда проявляться в сотворенном Им мире, который поэтому оказывается вечно сосуществующим спутником Божества. При таком подходе провести сколько-нибудь разумное разделение между "Рождением" и "Творением" было действительно невозможно: оба понятия описывают вечные и "необходимые" отношения, внутренне присущие Божественному бытию. Ориген не был способен - и на самом деле не хотел и не соглашался - отказаться от "необходимости" тварного космоса, потому что в его системе это повлекло бы некоторое "изменение" в Божестве. Для Оригена утверждения о вечном бытии Святой Троицы и вечном существовании мира непосредственно и неразрывно связаны между собой: либо оба верны, либо - ниодин. Сын, разумеется, вечен; Он извечно есть "Лицо" и "Ипостась". Однако предвечное Его рождение обусловливает предвечное творение мира [8]. Вся теория последовательно и непротиворечиво выводится Оригеном из его исходных предпосылок. Весьма нечестиво полагать, что Бог когда-нибудь существовал без своей Премудрости, хотя бы одно мгновение - ad punctum momenti alicujus. Бог всегда есть Отец Своего Сына, от Него рожденного, но рожденного "без всякого начала" - "sine ullo tamen initio".
И Ориген уточняет: "...не только такого [начала], которое может быть разделено на какие-либо временные протяжения (aliquibus temporum spatiis), но и такого, какое обыкновенно созерцает один только ум сам по себе и которое усматривается, так сказать, чистою мыслью и разумом (nudo intellectu)". Иными словами, Премудрость рождена вне всякого "начала", о каком только можно говорить или мыслить - extra omne ergo quod vel dici vel intelligi potest initium. Более того, в другом месте Ориген поясняет, что "рождение" Премудрости следует считать не совершившимся "событием", а вечно длящимся отношением - отношением "рожденности" - подобно тому, как свет всегда источает сияние; ведь Премудрость, по выражению Прем. 7:26, это απαύγασμα φωτός άϊδίου [отблеск вечного света] (In Jerem. horn. IX, 4: ουχί έγέννησεν ό πατήρ τον υίόν... αλλ' αεί γεννά αυτόν; S. 70 Klostermann [GCS 6]; ср. латинский перевод "Апологии Оригена" сщмч. Памфила: PG 17, 564). Далее. Согласно Оригену, уже в самой ипостаси Премудрости находилось предначертание всего будущего творения. Всё творение, universa creatura, предопределено в Премудрости (De princ. I, 2, 2; SS. 29-30 Koetschau [GCS 22]). Текст этого немаловажного отрывка мог быть отчасти подредактирован при переводе на латынь, но основная мысль, безусловно, передана верно (ср. фрагмент греческого текста у сщмч.
Мефодия Олимпского в De creatis, цитируемый Фотием: Cod. 235). Ориген писал о "предвидении" - virtute prae-scientiae. Однако, по его основному принципу, нельзя говорить о какой-либо последовательности или упорядоченности во времени. "Предвидеть" мир в Премудрости - значит извечно привести его в бытие [9]. Именно в этом направлении стал развивать свою теорию Ориген, с заметной легкостью чередуя слова "Отец" и "Пантократор": "Как никто не может быть отцом, если нет сына, и никто не может быть господином без владения, без раба, так и Бога нельзя назвать всемогущим, если нет существ, над которыми Он проявил бы власть, и поэтому, для откровения божественного всемогущества, необходимо должен существовать мир". Но очевидно, что Бог извечно есть Господь. Следовательно, мир во всей своей полноте также существует извечно - necessario subsistere oportet (Deprinc.1, 2, 10; SS.41-42 Koetschau [GCS 22]; cp. цитату на греческом у Юстиниана: Epist. ad Mennam, Mansi IX, 528). Одним словом, мир должен всегда сосуществовать с Богом, то есть быть совечным Ему. Разумеется, Ориген здесь имел в виду изначальный мир духов. Фактически, его теория описывала всего-навсего единую вечную систему существ - "иерархию бытия". Ему так и не удалось избавиться от космологических шаблонов средних платоников [10].